Глава 88. Вызов (часть вторая)
Дин Цзиня вызывали — он не шёл, а когда наконец явился, то привёл с собой всю армию и засел в посёлке, носа не высовывая. Его страх и подозрительность были очевидны. Это было и следствием его разбойничьего происхождения, и своеобразным последствием того, как государь собственноручно казнил Лю Гуанши, и, наконец, первым серьёзным испытанием на пути походного двора в Наньян.
Однако государь Чжао, казалось, ничего не замечал. Он даже не притормозил и в тот же день продолжил движение на запад, пройдя ещё семь-восемь ли, прежде чем остановиться на ночлег. Теперь до посёлка Чжугао, где засел Дин Цзинь, оставалось всего тридцать ли — расстояние более чем опасное.
Но и это было не всё. На следующее утро походный двор, как ни в чём не бывало, снова двинулся на запад и по воде, и по суше. Более того, он даже отправил к Дин Цзиню обычного гонца с очередным вызовом, словно и не замечая его прежних проволочек.
Новоприбывшие гражданские и военные чины в походном дворе, видя это, пришли в смятение. Но государь и высшие сановники не обращали на это никакого внимания, и остальным оставалось только, дрожа от страха, покорно следовать за походным двором на запад. А Дин Цзинь, засевший в посёлке Чжугао, оказался припёрт к стенке!
Надобно знать, что такие люди, как Дин Цзинь, появлялись в каждую эпоху. Одни выходили из армейской среды, другие — из числа местных богатеев и влиятельных лиц. Завидев смуту в мире, соблазнившись образовавшимся в их краях вакуумом власти или начитавшись всяких романов, они начинали лелеять спекулятивные амбиции. Это нельзя назвать предосудительным, тем более что во время смуты Цзинкан два императора отправились на север, а весь императорский род Чжао, можно сказать, попал под одну гребёнку. Казалось, великое здание вот-вот рухнет, и наступит та самая эпоха, когда «по всем восемнадцати дорогам взовьются дымы».
В те времена не то что такие, как Дин Цзинь, — даже многие добровольческие отряды, шедшие на помощь государю, превращались в разбойников. Что уж говорить о тех, кто и так был вором и кому было трудно сойти с этой стези?
Однако этим «героям», досаждавшим в годы Цзинкан и Цзяньянь, не повезло. Им пришлось иметь дело с династией Сун, которая, казалось, умерла, но была реанимирована, и с империей Цзинь, находившейся в фазе активной экспансии. Это не оставляло «героям» простора для «подвигов». В таких условиях куда более прозорливым оказался Ли Чэн, который сообразил лавировать между двумя огнями в зоне боевых действий.
Впрочем, и Ли Чэн, и прочие добровольцы и разбойники из округов Цзиндундунлу дошли до этой истины, только получив жестокую трёпку от десятков тысяч регулярных войск Ваньянь Учжу и Ваньянь Даланя под Линьи и потеряв множество людей.
Вернёмся к нашим героям. Дин Цзинь сейчас находился в положении, когда он был ни войском, ни разбойником. Мечтая о великих делах, он уже однажды потерпел неудачу и потому не осмеливался на многое. Но, вкусив сладость власти, он не мог и отказаться от своих амбиций. Держа в руках несколько десятков тысяч наскоро собранных дезертиров и ополченцев, разграбивших два-три крупных округа, он обладал и некоторой боевой мощью, и одновременно был сбродом.
Что он мог сделать?
По чести говоря, ему было куда труднее, чем государю Чжао!
Государь Чжао, в конце концов, носил фамилию Чжао. Когда он открыто надвигался на этого хайсийского разбойника, у того оставалось три выхода: либо покориться и предстать перед государем, либо убраться восвояси со своим войском, либо, скрепя сердце, пойти ва-банк: «Снять с себя шкуру — и дёрнуть императора с трона».
Конечно, вероятность последнего выбора была ничтожна, иначе Дин Цзинь не метался бы так до сих пор.
— Слушайте все! — На южном берегу Хуайхэ восемьсот «бессмертных» и тысяча двести «сокрушающих», минувшей ночью тайно переправившихся и затаившихся в центре государевой гвардии, сейчас под знаменем командующего Фу Цина двигались в авангарде колонны. А Хань Шичжун, подбоченясь, с яшмовым поясом на животе, гордо восседал на коне под большим знаменем с иероглифом «Фу» и, оглядываясь по сторонам, отдавал распоряжения. — Таких воров, как Дин Цзинь, я, старый Хань, видал предостаточно. При таком напоре государя, при нынешнем положении, когда этот «Конфуций» доберётся до посёлка Чжугао, он непременно выманит хайсийского вора в походный двор. Тогда мы с вами, не предупреждая Ван Дэ, — ты, старый Се, со своими «сокрушающими» будешь тут дурачить его, а я с «бессмертными» легонько проскачу до Чжугао, сменю там знамя, войду, оглашу указ, приму всю армию, казню заводил, а тех, кто согласится сдаться, возьму под руку — и дело с концом! Никакой заминки не будет!
— А деньги, провиант и оружие, что накопил Дин Цзинь, достанутся нам?
— Само собой.
— Если так, сколько нам достанется из его тридцати тысяч? И если мы заберём всё добро, не даст ли нам государь из-за этого меньше людей?
— Ты чего размечтался? — Хань Шичжун задрал голову ещё выше, всем своим видом выражая презрение. — Тридцать тысяч всякого сброда. Здоровых и годных к службе будет от силы тысяч десять. Их и отберём сначала. А остальное пусть берёт Ван Ночной Якша, если захочет, я не жадный.
Надо сказать, что двое спрашивавших — Чэн Минь и Се Юань. О последнем, который после той битвы стал командующим «сокрушающих», и говорить нечего. А первый, Чэн Минь, молодой офицер из «бессмертных», приближённый к Хань Шичуну, заслуживает пары слов.
Дело в том, что Чэн Минь был связан кое-какими узами и с новоиспечённым умиротворителем Юэ Фэем, и с Лю Цзыюем, который только вчера попал в заветную книжечку главы Цензората Чжана. Родом он был из хэбэйских «смелых воинов», как и Юэ Фэй, и оба они были старыми сослуживцами покойного отца Лю Цзыюя, погибшего за отечество во время смуты Цзинкан. Все трое, можно сказать, были однополчанами.
Только тогда Лю Цзыюй был не просто «сынком», а, благодаря своим заслугам при обороне Чжэндина, получил вне очереди почётный гражданский чин пятого класса и стоял высоко, а те двое были простыми солдатами.
Что касается двух простых солдат, Чэн Миня и Юэ Фэя, то их жизненный путь до этого момента был схож: оба были отважными воинами из Хэбэя, во время смуты Цзинкан лишились дома и семьи, в годы Цзяньянь стали младшими офицерами и в смутное время собрали вокруг себя по сотне-другой всадников. Только Юэ Фэй сразу попал в Ставку великого маршала, а едва добравшись до Наньцзина (Шанцю), тут же подал пространную докладную с критикой Ли Гана, чем и начал свою легендарную судьбу. Чэн Минь же опоздал и только во второй половине прошлого года, наконец, решившись, отправился на юг в походный двор, став подчинённым Хань Шичуна.
За выдающуюся храбрость и сходство характеров Хань Шичжун оценил его и быстро приблизил. Конечно, это было лишь приближение. По сравнению со старым сослуживцем, а может, и бывшим младшим товарищем Юэ Фэем, дела его обстояли так себе.
Судьба человеческая, что поделать, зависит от времени и обстоятельств.
Так или иначе, Хань Шичжун, который ещё в те дни в Наньцзине (Шанцю), увидев военачальников походного двора, возомнил себя «первым в Поднебесной», после битвы под Шочжоу стал ещё более заносчивым. С восьмьюстами всадниками он собирался насильно присоединить к себе тридцать тысяч войска Дин Цзиня — поистине наглость беспредельная.
Однако, при всей своей армейской разболтанности и заносчивости, Хань Шичжун не был лишён осмотрительных людей в своём окружении.
Рано утром, едва Хань Шичжун покрасовался перед своими молодцами, в первой половине дня тот самый «Конфуций», посланный двором, в новеньком красном чиновничьем халате, с императорским посольским знаменем, прошёл мимо них от государя, уже высадившегося на берег, и направился вперёд. Глядя на это, Се Юань вдруг вспомнил кое-что.
— Пятый брат! — Се Юань указал на этого человека. — Я, кажется, помню, что этого «Конфуция» государь весьма ценит, считает своим приближённым? И с главой Цензората Чжаном он, кажется, в смертельной дружбе… Если по твоему плану его убьют, что тогда?
— С чего бы ему погибнуть? — Хань Шичжун, сидевший на огромном коне, отвечал с явной неохотой. — Он сам пойдёт звать Дин Цзиня. Какое это имеет отношение к нам?
— Такие, как Дин Цзинь, явиться-то, может, и явятся, но непременно возьмут этого человека в заложники, — с досадой сказал Се Юань. — А если ты, пятый брат, замешкаешься, а там, внутри, у него будут свои люди, охраняющие посланца, — что тогда, человеку конец?
— Тогда надо быстрее скакать, — ещё более неохотно ответил Хань Шичжун. — Он сам вызвался идти.
Се Юань опешил:
— Так ведь тогда все будут знать, что это ты, пятый брат, его угробил?
— Чего ты пристал с пустыми разговорами? — Хань Шичжун рассердился.
Но в следующую минуту, когда Се Юань собрался было снова увещевать старшего брата, оба вдруг замолчали, переглянулись и почувствовали себя неуютно.
Потому что, пока они говорили, тот самый «Конфуций» в красном халате сам подъехал к ним.
— Тайвэй Хань! — Ху Инь, придержав коня у обочины, сложил руки в приветствии.
— Сын… господин секретарь Ху! — Хань Шичжун поспешно ответил на приветствие, на сей раз удержавшись от обращения «Конфуций».
— Уже не секретарь, — серьёзно ответил Ху Инь. — Сегодня утром, по милости государя, я получил внеочередное повышение до должности придворного цензора седьмого класса. С этим статусом Дин Цзиню уже никак не отвертеться.
Как говорится, ужаленный змеёй пугается и верёвки. Услышав слово «цензор», Хань Шичжун сразу оробел, а уж придворный цензор — это было ещё почётнее, чем прочие цензоры. Поэтому он поневоле стал ещё почтительнее:
— Ну, тогда сперва поздравлю господина цензора Ху! В такие годы дослужиться до цензора седьмого класса — дело многообещающее. Впрочем, вы это заслужили. Господин цензор Ху, вы ко мне, старому Ханю, с каким поручением?
— Кое-какое поручение есть, — с невозмутимым видом продолжал Ху Инь, сложив руки. — Но прежде позвольте спросить: если я не ошибаюсь, тайвэй Хань задумал, когда я выманю Дин Цзиня, легкой конницей ворваться в Чжугао и захватить его штаб?
— Да… есть такая мысль.
Хань Шичжун, конечно, понял, что перед ним человек, хоть и слывший несколько туповатым, на деле ничуть не слабее Чжао Дина, ставшего его, Хань тайвэя, злейшим врагом. Поэтому он не посмел больше отнекиваться.
— Но как вы, господин цензор Ху, догадались?
— Что тут гадать? — слегка нахмурившись, ответил Ху Инь. — Это же не военный поход. Такие, как Дин Цзинь, только полгода как в силе. С виду сила большая, но на самом деле он сам — треть, его костяк — ещё две трети, а остальное — всё на обстоятельствах держится. А теперь обстоятельства изменились, у него даже костяк, поди, развалился. Будь то тайвэй Хань или мы, гражданские, — что тут делать? Только отрубить голову да вырвать сердце. Разве можно без боя обойтись?
Хань Шичжун не нашёлся что ответить. Помолчав и поняв, что от этого не уйти, он спросил напрямую:
— Господин цензор Ху, вы ко мне-то зачем?
— А вот зачем, — всё так же серьёзно продолжал Ху Инь. — Дин Цзинь, десять против одного, явится к государю с повинной, но он же, десять против одного, задержит меня в Чжугао заложником. И если так, прошу тайвэя Ханя ни в коем случае не думать о моей жизни, а как можно быстрее и решительнее подавить остатки его войск, чтобы свершить великое дело. Надобно знать: великое дело государства сейчас в Наньяне. Его нужно делать быстро и решительно, ни в коем случае не задерживать государя из-за меня!
Услышав это, Чэн Минь, стоявший рядом с Хань Шичжуном, кашлянул и поспешил убраться за спину своего командира.
А сам Хань Шичжун открыл рот, хотел что-то сказать, но лишь смущённо кашлянул и, отведя взгляд от спрятавшегося за спиной Чэн Миня, вполголоса спросил:
— А может, дать вам, господин глава Цензората, нескольких смельчаков для охраны? У меня в «бессмертных» есть несколько таких, что и Чжан Фэю, и Чжао Юню не уступят…
— Великий муж, получив повеление в годину опасности, как может быть таким нерешительным? — гордо ответил Ху Инь. — Если у тайвэя Ханя есть желание, когда будете входить в посёлок, скачите побыстрее!
С этими словами господин цензор Ху, не проронив больше ни слова, развернулся и, присоединившись к своему посольскому кортежу, поспешил вперёд, чтобы собой, живой приманкой, выманить хайсийского разбойника Дин Цзиня.
Хань Шичжун, ошеломлённый, долго смотрел с высокого коня на пыль, вздымаемую удаляющимся кортежем. А когда наконец пришёл в себя и обернулся, то с удивлением обнаружил, что его двадцатилетний друг и соратник Се Юань смотрит на него с презрением. Ему стало стыдно до красноты, и весь его прежний задор как рукой сняло.
Но как бы ни стыдился Хань Шичжун, дело было сделано, и думать о последствиях поздно. В полдень Дин Цзинь, выслушав в своей резиденции официальный указ, переданный Ху Инем, после долгих колебаний и нескольких тайных совещаний с приближёнными, наконец, скрепя сердце, с сотней доверенных всадников отправился на восток, к государю.
Однако перед отъездом он сразу тронулся в путь, даже не предупредив Ху Иня, которого разместили где-то в посёлке. Всё говорило о том, что этот тип, как и предполагали Се Юань и Ху Инь, собирается взять императорского посланца в заложники.
К тому времени расстояние между ними составляло уже не более двадцати ли. Дин Цзинь домчался быстро, по пути внимательно оглядываясь. Видя, что на южном берегу Хуайхэ развеваются только знамёна Ванов, Фу, Синей, Чжанов, Цяо, Хуяней, а большое знамя с иероглифом «Хань» всё ещё на противоположном берегу, он несколько успокоился.
Представ перед двором, он сперва повидался с одним из канцлеров. Они спешились, обменялись приветствиями, немного поговорили, и тот даже не упомянул о придворном цензоре. Дин Цзинь успокоился ещё больше.
Вскоре явился евнух с императорским указом: государь Чжао лично примет его в шатре, разбитом у обочины. Дин Цзиню ничего не оставалось, как, оставив свою сотню всадников, взяв с собой лишь трёх-пятерых офицеров и сдав оружие, войти в шатёр и пасть ниц.
И тут он услышал слова, от которых сердце его упало, но которые он, в общем-то, ожидал:
— Командующий Дин, где же мой придворный цензор? Почему он не вернулся вместе с тобой?
Дин Цзинь, припав лицом к земле и украдкой поглядывая на сидевшего в кресле молодого, не по годам юного государя Чжао, с трудом выдавил заранее заготовленную ложь:
— Докладываю государю: ваш слуга так обрадовался, узнав, что удостоится лицезреть государя, что сразу, налегке, поспешил сюда и, по рассеянности, забыл пригласить с собой господина цензора Ху.
— Ну, это ничего, — усмехнулся сидевший там государь Чжао, подпоясанный сегодня лишь кожаным ремнём. — Пусть Дин цин пошлёт кого-нибудь за ним, а сам пока откушает здесь. Когда он придёт, тогда и выпьем вместе и дела обсудим.
Дин Цзинь ничего не оставалось, как, стукнувшись лбом об пол, согласиться. Он кивнул одному из своих приближённых, стоявших сбоку, давая знак действовать по уговору: вернуться в посёлок и устроить там беспорядки, поджечь что-нибудь, чтобы вынудить походный двор отпустить его.
Тот вышел. Подали вино и закуски, Дин Цзинь уселся за стол. Государь Чжао вдруг поднялся и вышел из шатра. Дин Цзинь и двое оставшихся приближённых, конечно, не посмели спросить, куда он, и только, в окружении гвардейцев в полных доспехах, медленно принялись за еду.
Оставим Дин Цзиня доедать этот обед. Чжао Цзю в сопровождении Ян Ичжуна вышел из шатра, прошёл шагов сто и у опушки леса, где стоял шатёр, увидел ожидавших его военных и гражданских чиновников. Тут он, в кои-то веки, разгневался:
— Я ещё хотел, по слову господина канцлера Сюя, дать ему шанс, чтобы впредь другим примером служило. А он, видите ли, посмел задержать Ху Минчжуна в заложниках! Что ж, придётся на нём показать, что бывает!
Все присутствующие переглянулись, и никто больше не осмелился просить государя проявить снисхождение.
— Ладно, оставим это. Но нет ли ещё каких-нибудь упущений? — спросил государь Чжао, заложив руки за спину.
— Докладываю государю: упущений, кажется, нет, — поспешно выступил вперёд главнокомандующий гвардией Ван Юань. — Согласно предварительным распоряжениям, того человека перехватили, сотню всадников окружили как положено. Можно сказать, государь, ваш план блестящ…
Не успел он договорить, как издалека прискакал всадник. Все узнали Ван Дэ, который должен был уже отправиться на усмирение, и лица у них вытянулись.
А Ван Ночной Якша, подскакав, тотчас рухнул на колени и с негодованием возопил:
— Государь! Государь, будьте моим защитником! Этот Хань Шичжун, имея восемьсот «бессмертных», едва Дин Цзинь вошёл, сразу же туда умчался. Я, по доброте душевной, хотел позвать его вместе, но Се Юань меня обманул, сказал, что лучше подождать, пока Дин Цзиня здесь возьмут, а потом уж выступать, так оно вернее. Хорошо ещё, что войска командующего Синя видели, как этот «бешеный Пятый» выступил, и специально мне сообщили!
Чжао Цзю вдруг рассмеялся, и непонятно было, смеётся он над Хань Шичуном или над Ван Дэ:
— Если так, то тебе надо быстрее вести войска и окружать посёлок Чжугао, чтобы не дать разбежаться разбойникам. А ты пришёл жаловаться? Быстро!
Ван Дэ опешил, потом поклонился и, вскочив на коня, ускакал так же быстро, как и приехал.
А все присутствующие, кроме Сюй Цзинхэна, знали, что их государь обычно невозмутим, не легко гневается и не часто смеётся. А тут он сперва разгневался, потом рассмеялся, а теперь снова молчит. Это сразу заставило умных людей насторожиться.
— Государь, не извольте беспокоиться, — помолчав и видя, что никто не решается рта раскрыть, Ван Юань, теоретический главный исполнитель этого плана, делать нечего, взял на себя смелость осторожно ответить. — Раз Дин Цзинь здесь, дело можно считать сделанным. А Хань Шичжун хоть и горяч, но я знаю, он своё дело знает. Восемьсот всадников ему хватит, чтобы разобраться.
— Я знаю Хань Лянчэня лучше тебя, — ответил Чжао Цзю, заложив руки за спину, и голос его снова стал обычным. — Но, вспоминая вчерашние слова, понимаешь, как далёк ещё путь и как много нужно сделать!
Каждый из сановников задумался о своём, понимая, о каких именно вчерашних словах государя идёт речь.
Солнце клонилось к западу. Ван Дэ, с трудом добравшись с восьмью тысячами войска до посёлка Чжугао, наскоро окружил его. А в посёлке, как все и думали, Хань Шичжун уже давно навёл порядок!
И правда, нельзя слишком высоко ценить этих разбойников, поднявшихся всего полгода назад и не нюхавших настоящего пороха. Всё вышло так, как и предполагал Хань Шичжун. Он подошёл к посёлку с восьмьюстами всадников, сменил знамя на своё и вдруг ворвался внутрь. В посёлке даже не успели сообразить, что к чему. Где находится штаб, он узнал, по дороге пару раз хлестнув кнутом какого-то прохожего.
Затем Хань Шичжун, никого не убив, с лёгкостью захватил всех старших военачальников Дин Цзиня в штабе. А потом, видимо, от нечего делать, потому что так и не убил никого, начал методично истреблять людей на улицах.
Начал с брата Дин Цзиня, с его родичей, потом, по списку штаба, принялся за военачальников… Государь Чжао, в конце концов, сказал, что не даст Лю Гуанши уйти с незапятнанной репутацией. А когда Ван Дэ подошёл к окраинам, в посёлке уже перебили больше половины!
— Братец Ху! — Хань Шичжун, увлёкшийся казнями, вдруг увидел, что к нему в сопровождении Чэн Миня подходит человек, и тут же, прервав экзекуцию, поднялся и, сложив руки, торжественно поклонился. — Братец Ху, слава богу, вы целы! А то я бы до конца жизни не простил себе эту оплошность!
Ху Инь, глядя на ряд голов на улице и на трясущихся от страха главарей разбойников из отряда Дин Цзиня, лишь слегка нахмурился и, сложив руки, шагнул вперёд:
— Тайвэй Хань! Если судить по прежнему самовольному отступлению, казнить можно только офицеров, нельзя самовольно привлекать других. И уж ни в коем случае не допускайте резни в посёлке!
— Братец шутит. Государь-то вон он, позади. Как же можно устроить резню в посёлке? — поспешил заверить его Хань Шичжун. Судя по его тону, если бы государь Чжао не был так близко, он бы, пожалуй, и устроил.
Но, получив обещание, Ху Инь не стал больше ничего говорить и, приняв приглашение Хань Шичуна, уселся рядом с ним на заранее приготовленный стул посреди улицы.
Усевшись, тайвэй Хань, не утратив пыла, продолжал:
— Братец, вчера я слушал, как государь говорил: «Гражданским чиновникам не желать наживы, военным не бояться смерти». Меня это прямо проняло. Я тоже подумал: если так, то в Поднебесной и впрямь наступит мир. А сегодня я своими глазами вижу гражданского чиновника, который не боится смерти. Это меня, братца, прямо-таки восхитило!
Не будем говорить о том, как неловко было Ху Иню, одному из основоположников хусянской школы в конфуцианстве, слышать от старого армейского пройдохи с двадцатилетним стажем такие «братские» обращения. Скажем только, что, услышав эти слова, он счёл их нелепыми и нахмурился:
— Тайвэй, неужели вы думаете, что государь хотел сказать: раз гражданским чиновникам не желать наживы, а военным не бояться смерти, то гражданские чиновники могут бояться смерти, а военные могут желать наживы?
Хань Шичжун опешил:
— А разве не так?
— Если тайвэй так думает, боюсь, вы на всю жизнь и останетесь при этом яшмовом поясе и звании цзедуши. О том, чтобы, как Го Цзыи, дослужиться до князя округа, и не мечтайте, — холодно ответил Ху Инь. — «Полководцы гибнут в сотнях битв, храбрецы возвращаются через десять лет». Неужели гибнут только полководцы? Это называется «взаимным дополнением»!
Хань Шичжун, опешив ещё больше, даже растерялся и, придерживая свой пояс, серьёзно переспросил:
— А что такое «взаимное дополнение»?
— Это значит: государь считает, что гражданские чиновники должны, как минимум, не желать наживы. Но если они к тому же не будут бояться смерти, это будет просто замечательно. А для военных не бояться смерти — это минимум. Но если они хотят превзойти этих «не желающих наживы» и стать князьями округов, лучше бы им тоже не желать наживы, — спокойно объяснил Ху Инь. — Прошу тайвэя не обманываться на свой счёт.
— Так вот оно что? — Хань Шичжун растерялся ещё больше.
— Да, — сурово продолжал Ху Инь. — Тайвэй Хань, раньше, будучи приближённым сановником, я не мог многого сказать. Но теперь, став придворным цензором и видя, что вы действительно обладаете задатками знаменитого полководца, я просто обязан высказаться. В последнее время, из-за великих заслуг в битве под Шочжоу, из-за того, что государь особенно к вам благоволит, не начали ли вы почивать на лаврах, не стали ли вы слишком легкомысленны?
Хань Шичжун открыл рот, хотел что-то сказать, но не нашёлся.
— И ещё. Я знаю, что сегодняшние трофеи, по великой милости государя к вам, десять против одного, большей частью достанутся вам. Но раз государь тогда, под Шочжоу, установил правило, что трофеи сдаются в казну, а потом распределяются поровну, то если вы, господин цензор Ху, сегодня посмеете хоть половину трофеев прикарманить, хоть что-то утаить, как только я увижу государя, непременно подам на вас официальную жалобу! — Ху Инь говорил всё строже, под конец это было уже предупреждение.
И, видя такую решимость, Хань Шичжун, в последние дни становившийся всё более распоясанным, почему-то почувствовал страх.
— И ещё одно… Вы сами, налегке, прискакали сюда. А почему заместитель главнокомандующего Центральной армией гвардии Ван Дэ только сейчас подошёл к окраинам? — холодно спросил Ху Инь, по-прежнему сидя. — Уж не из-за того ли, что кто-то, желая приписать себе чужие заслуги, нарочно задержал донесение? Думаете, раз Юаньчжэня нет, никто не осмелится доложить об этом государю?
— Я виноват, — тут Хань Шичжун уже не мог усидеть на месте. Он вскочил и схватил собеседника за руки, да с такой силой, что приподнял маленького господина цензора Ху над стулом. — Если бы не вы, господин глава Цензората, своей заботой, я бы едва не совершил большую ошибку! Прошу вас, господин глава Цензората, научите меня, как искупить вину?
— Ничего страшного! — поспешно ответил Ху Инь, красный от натуги. — Тайвэй Хань — опора государства. Если вы сами повинитесь перед государем, всё это не будет иметь значения.
Хань Шичжун вздохнул с облегчением и отпустил руку господина главы Цензората.
И тут, когда прерванная было уличная экзекуция должна была вот-вот продолжиться, один из офицеров Дин Цзиня, который уже полдня ждал смерти и наслушался всякой всячины, не выдержал и, обращаясь к ним, громко закричал:
— Тайвэй Хань! Господин глава Цензората Ху! Пощадите меня! Если сегодня останусь жив, я, хоть и не смею обещать, что не буду желать наживы, но уж точно никогда не испугаюсь смерти перед лицом врага!
Хань Шичжун, чьё настроение уже переменилось, не рассердился на эту дерзость, а, напротив, посерьёзнел:
— Ты кто такой? Как смеешь такие слова говорить? Помилуй, так ведь ты уже показал, что боишься смерти, раз просишь пощады!
— Меня зовут Ван Цюань! — Тот, стуча лбом об землю, обливался слезами. — Тайвэй, позвольте доложить. Я не то чтобы не могу умереть, я не хочу умирать бесславно! Я с детства учился военному делу, мечтал отличиться на поле боя. А тут из-за такого ничтожества, как Дин Цзинь, погибнуть сегодня так глупо, на улице, — разве это можно стерпеть?
Хань Шичжун помолчал, украдкой взглянул на Ху Иня и, не увидев в его лице возражения, вдруг усмехнулся:
— Ну что ж, посмотрим, будешь ли ты бояться смерти!
С этими словами тайвэй Хань, окончательно посерьёзнев, достал золотую пайцзу и изменил приказ: помиловать остальных, опечатать склады, успокоить прочих воинов. А когда Ван Дэ с большой армией вошёл в посёлок, он сам передал ему пайцзу, хорошенько всё объяснил и, к вящему изумлению Ван Ночного Якши, пригласил Ху Иня вдвоём, налегке, на одном коне, отправиться на восток, к государю Чжао.
Когда они добрались до походного двора и предстали перед государем и всеми сановниками, стоявшими у обочины, солнце ещё не село.
И Хань Шичжун, следуя совету Ху Иня, первым делом сложил руки и принёс повинную, подробно рассказав государю Чжао о всех своих сегодняшних похождениях и тайных помыслах, а также о наставлениях Ху Иня.
Государь Чжао, конечно, обрадовался до ушей. Во-первых, из слов Хань Шичуна явствовало, что он действительно успешно подавил главные силы хайсийского разбойника в посёлке Чжугао. Во-вторых, как говорится, человек ненасытен. Раньше во всей гвардии не было боеспособных частей, и он полагался на одного Хань Шичуна как на свою опору. А теперь, если тот ещё и внемлет советам, хоть немного наведёт дисциплину и исправит свои дурные, всем надоевшие привычки, — так это и вовсе замечательно.
Обрадовавшись, государь Чжао, помимо того что по плану передал остатки армии Дин Цзиня под командование Хань Шичуна, специально распорядился все захваченные золотые изделия отдать ему, книги — сегодняшнему сюрпризу Ху Иню, а серебро пустить на выдачу задержанного жалованья чиновникам походного двора.
Одним словом, на этом, хотя и с некоторыми сложностями, мятеж Дин Цзиня был подавлен за один день. А Хань Шичжун, в последнее время становившийся всё более наглым и необузданным, сам признал свои ошибки. Так что все в походном дворе, начиная с государя Чжао, вздохнули с облегчением.
— Ну что ж, господа, есть ещё что сказать? — Чжао Цзю, стоя на берегу Хуайхэ в лучах заката, оглядел всех присутствующих и почувствовал необычайное спокойствие.
— Ваш слуга, придворный цензор Ху Инь, имеет ещё одну жалобу! — в этот самый момент снова подал голос Ху Инь, бывший сегодня в центре внимания. — Только сегодня, в спешке, я не успел её оформить. Прошу государя позволить мне изложить её устно!
— Говори, Ху цин, — Чжао Цзю, конечно, не мог отказать, тем более что тот, как и говорил, теперь был цензором.
— Ваш слуга обвиняет главу Цензората Чжан Цзюня в двух больших проступках, совершённых в последнее время! — Ху Инь с первых же слов поверг всех присутствующих в изумление. — Первое: зная, что государь благоволит к тайвэю Ханю, господин глава Цензората Чжан, отвечавший в походе за поддержание дисциплины на обоих берегах, неоднократно покрывал Левую армию государевой гвардии (армию тайвэя Ханя) и придирался к Центральной армии, из-за чего жители северного берега страдали от поборов, а воины южного берега постоянно роптали!
Чжао Цзю взглянул на Чжан Цзюня, который, возможно, впервые при нём выглядел растерянным, и сам почему-то почувствовал лёгкую растерянность.
— Второе: Чжан Цзюнь, пользуясь государевой милостью, называет себя доверенным лицом, и, поскольку все его рекомендации принимаются безоговорочно, в последнее время творит множество нелепостей. Он носит с собой в сумке чистую тетрадь, а также уголь, и, встретив понравившегося человека, тут же записывает его имя и родословную, а затем непременно обещает ему хорошую должность. В походном дворе эту тетрадь так и прозвали «книжечкой для повышения по службе»! — Ху Инь говорил, и негодование его становилось всё отчётливей. — Государь, я не обвиняю Чжан Цзюня в том, что он, пользуясь правом рекомендации, создаёт клику и заставляет людей видеть только главу Цензората, а не государя. Я знаю этого человека, он легкомыслен и опрометчив. Такое поведение — лишь следствие всеобщего возбуждения в походном дворе после великой победы и его собственного характера. Но суть в другом: можно ли так легкомысленно относиться к отбору талантов для государства? Таскаться целыми днями с тетрадкой, записывать туда достоинства и недостатки людей и по ним решать их судьбы — разве это дело достойного человека?
У обочины, перед государем, воцарилась мёртвая тишина. Чжан Цзюнь, которого обвинил его же брат, сослуживец и подчинённый, хотел было снять шапку и принести повинную, но, дослушав до конца, не решился выйти вперёд.
А у государя Чжао, возможно из-за прямых лучей заката, на лбу выступил пот, и лицо его пошло красными пятнами. Прошло немало времени, прежде чем он, смущаясь, спросил у стоявшего рядом Ян Ичжуна:
— Дин Цзинь ещё ест?
Ян Ичжун, не мешкая, вышел вперёд и, сложив руки, серьёзно ответил:
— Ждёт решения государя.
http://tl.rulate.ru/book/170669/24976549
Готово:
