Вырванный из мирного сна, я обнаруживаю, что рука Баледага крепко сжата на моем горле, а его слова все еще эхом отдаются в ушах. Сердце бешено колотится в груди, голова раскалывается ему в такт, пока мои ноги болтаются в воздухе. В полном замешательстве мое тело реагирует на инстинктах. Схватив его за запястье обеими руками, я подтягиваю ноги и изо всех сил бью обеими ступнями – ударная волна отдается в моих ногах так, словно я попытался сдвинуть гору. Сжав хватку еще сильнее, он швыряет меня на землю, и мое тело с грохотом катится по ней. Судорожно ловя ртом воздух от боли, я отползаю на спине назад, но тут его сапог опускается мне на грудь, выдавливая остатки воздуха из легких, а сам он ревет:
— Это правда?!
— Что именно? — Слово дается легко и звучит на удивление спокойнее, чем можно было ожидать в таких обстоятельствах. Ах да, это же происходит в моей голове, здесь мне не нужно дышать. Как только эта мысль проносится в разуме, боль утихает, а давление на грудь ослабевает, хотя головная боль по-прежнему заявляет о себе во весь голос. Не убирая его сапог со своей груди, я примирительно поднимаю руки:
— Если ты не заметил, я спал, так что тебе придется объяснить мне все по порядку, Баледаг. — Он об этом не догадывается, но я почти уверен, что он мог бы стереть меня из бытия легким усилием воли.
Оскалив зубы, Баледаг источает первобытную ярость, отчего мне хочется втянуть голову в плечи и спрятаться. Он тяжело, прерывисто дышит, выдавливая каждое слово с огромным трудом:
— Я. Осквернен?
Ох, черт.
Моей непроизвольной реакции оказывается достаточно, чтобы подтвердить его худшие подозрения. Его тело подкашивается под тяжестью этой истины, и он опускается на колени с выражением полнейшего поражения на лице. Осторожно приподнявшись, я усаживаюсь рядом с ним плечом к плечу – на случай, если ему понадобится на кого-то опереться:
— Если честно, это не кажется… завершенным? За неимением лучшего слова. Для тебя еще есть надежда.
— Просто убей меня, — его голос ровен, а тон спокоен, пока он смотрит в пустоту. — Прекрати мои мучения, брат, я все сделал не так. Эти Призраки… я пожрал их, думая, что это поможет, впустил их в себя. Теперь, когда я знаю, я слышу их шепот, они подтачивают мою волю, подстрекают убить тебя и занять твое место.
Что ж, это… не очень хорошо. — Мы что-нибудь придумаем. Ты все еще здесь, не сдавайся.
Он горько усмехается, качая головой:
— Зачем утруждаться? Ради чего жить? Зачем мне продолжать бороться, чтобы в итоге остаться ни с чем? — Набирая обороты, он продолжает изливать душу, оживая на моих глазах: — Даже хуже, чем ни с чем. В лучшем случае я живу лишь вполовину, спрятанный глубоко в нашем разуме. Никто, кроме тебя, меня не знает. Кто станет оплакивать меня, если я умру?
— Я буду.
Грубо оттолкнув меня, он поднимается и нависает надо мной, подпитываемый собственным гневом:
— Почему? Потому что ты потеряешь своего «драгоценного младшего братишку»? С чего бы тебе вообще заботиться? Ты держишь меня рядом только потому, что мои страдания тебя забавляют, напоминают, что в мире всегда есть кто-то, кому еще хуже.
Все идет наперекосяк… — Успокойся, Баледаг.
— ВОТ ИМЕННО! — Кричит он с широко распахнутыми глазами и раскрасневшимся лицом. Вены под его смуглой кожей вздуваются, придавая ему какой-то болезненный красно-зеленоватый оттенок:
— Баледаг! Вот кто я такой, и все же никто меня не знает. Ты – Падающий Дождь, ты живешь моей жизнью, оставляя мне лишь жалкие крохи!
Отползая назад на карачках, я с трудом подавляю страх перед его преображением: побитый пес превратился в крадущегося хищника – злого, раненого и голодного. — Тише, ладно? Давай поговорим спокойно.
— Да, давай поговорим, — цедит он сквозь зубы. Его облик рябит на моих глазах, увеличиваясь и искажаясь по мере того, как он наступает:
— Падающий Дождь, Герой Империи… чем он заслужил все это? Выиграл четыре дуэли против Общества, какой героизм! Вот только выиграл их не ты. А я. Вся слава Баледага так удобно досталась Падающему Дождю. Как мило. Для тебя.
— Все не так…
Проигнорировав мои слова, он наотмашь бьет меня тяжелой рукой, отчего мое тело отлетает в пустоту. Его голос звучит в моих ушах так отчетливо, словно он стоит рядом, отдаваясь громом в сознании:
— Ты трус и слабак. С какой стати мне отдавать за тебя жизнь? — Следующий удар приходится мне по спине, пронзая все тело волнами невыносимой боли: — Без меня ты был бы никем, и ты сам это знаешь, пытаясь победить со своими неуклюжими игрушками и бесполезными трюками. — Мир перестает вращаться, и я вижу стоящего передо мной Баледага. В его руках – уродливые, искаженные подобия мечей Мир и Спокойствие, оружие буквально срастается с его плотью, пока он вызывающе улыбается: — Ну же, брат, — дразнит он, широко разведя руки. — Сразись со мной. Если уж не хочешь жить как воин, то хотя бы умри как он.
Я выставляю руку вперед, пытаясь остановить его, но его силуэт размывается, и взмах его меча начисто сносит мне четыре пальца. Шатаясь, я отступаю назад, снова пытаясь воззвать к его разуму, но не успеваю произнести и слова – его щит с силой врезается мне в лицо, запрокидывая голову. Меч полосует раз, другой, третий, каждым ударом лишая меня уха, кисти руки, а затем и половины стопы, заставляя нервы гореть от адской муки. Пнув меня, он скалится, пока я лежу беспомощный, едва способный поднять голову, и принимается собирать мои отрубленные части тела. Взяв мой палец и держа его над головой, словно виноградину, он бросает его в рот и громко чавкает, наслаждаясь моим ужасом:
— Это едва ли можно назвать вызовом. Ну же, покажи мне великую доблесть Падающего Дождя.
Содрогаясь от боли и отвращения, я поднимаюсь на ноги, тяжело дыша от усилий. Черт побери, ты ведь не дышишь, и ты не ранен на самом деле. Никакой ложки не существует. Очистив разум глубоким вдохом, я чувствую, как боль исчезает, и бросаю взгляд на свое тело – оно снова цело и невредимо. С яростным воем он бросается в атаку, обрушивая на меня град ударов. Стоя неподвижно, я бесстрастно наблюдаю, как каждый его выпад безвредно рассекает воздух вокруг меня, уводимый в сторону невидимой силой.
Предоставив Баледагу и дальше впустую махать оружием, я внимательно изучаю его, озадаченный столь резкой переменой. Неужели это Призраки толкают его на такое? Но если так, почему он стал слабее? Теоретически, он должен быть способен разорвать меня на части одной лишь мыслью, ведь это его разум, его тело. И чего вообще хотят эти Призраки? Он говорил, что они без конца просили его сдаться, даже после того, как он сам умолял их забрать его. Так почему же он не превратился в полноценного Оскверненного? Может, потому, что я занял это место первым, когда он сдался в шахтах?
Похоже, даже у душ существует право первой ночи.
— Тебя это забавляет, брат? — С искаженным уродливой гримасой лицом Баледаг кружит вокруг меня, обещая пытки и страдания. Пока он тяжело переступает с ноги на ногу, ссутулив плечи и низко опустив голову – весь состоящий из жил и мышц, с деформированными, удлиненными руками, волочащимися по земле, – меня пронзает странное ощущение… неправильности, несоответствия в его облике. Когда я впервые увидел его, я возненавидел его за эту уверенность. Величественный, гордый, доминантный – это злило меня до безумия, ведь он был всем тем, чем я хотел быть, но никогда не стану. Тигр, расхаживающий по клетке – грациозный, сильный и по-своему красивый первобытной красотой. Теперь же передо мной лишь уродливая, бесформенная тварь, неуклюже ковыляющая в жалкой пародии на того некогда гордого воина, оскверненная копия его прежнего «я».
Хм… Наверное, поэтому их и зовут Оскверненными.
— Знаешь, — произношу я, прерывая его тираду, полную угроз и обещаний боли, — тот Баледаг, которого я знаю, настоящий Воин, уже перешел бы к делу. Разговоры ничего не стоят.
С яростным воем это чудовище бросается на меня, и я снова выставляю ладонь. Однако на этот раз он замирает, его тело зависает в воздухе, словно зажатое огромной невидимой рукой. Беснуясь и изрыгая проклятия, он тщетно пытается вырваться, возобновив свой бесконечный поток угроз. Игнорируя его крики, я изучаю его, прокручивая в голове все, что мне когда-либо рассказывал Баледаг. Здесь что-то не так, но я никак не могу ухватить суть. Склонив голову набок, я делаю шаг вперед и замахиваюсь для удара, следя за его реакцией.
Не страх, а досада – легкий вздох, какой издает человек, понимающий, что вот-вот проиграет партию в шахматы. Прищурившись, я произношу:
— Ты не Баледаг. — Он слишком болтлив и пассивен. Баледаг любит поглумиться, но лишь мгновение, прежде чем нанести смертельный удар, а эта… тварь даже не пыталась убить меня по-настоящему.
Мои слова производят поразительный эффект. Существо демонстрирует легкое замешательство, которое тут же сменяется улыбкой. Оно расслабляется в моих ментальных оковах, и его голос меняется на чужой, непривычный тон, где каждый слог неприятно скрежещет:
— Неважно, кто мы. Мы здесь, мы вечны, и ты подчинишься.
… Ну зашибись. Сколько еще личностей делят это тело?
Пора бы уже брать с них плату за аренду.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Тяжело дыша от бешено несущейся по венам крови, Болао мчалась сквозь темный лес, ее разум все еще не мог оправиться от нападения. С пересохшим ртом и колотящимся сердцем она отчаянно пыталась успокоиться, моля Матерь о помощи. Слишком много, все это было слишком тяжело – как Она могла относиться к своим преданным слугам с таким пренебрежением? Испытания и невзгоды были делом привычным, но даже Она должна оставлять путь к победе, иначе все эти страдания окажутся напрасными.
Оглянувшись на лежащего без сознания позади нее Падающего Дождя, она сильнее пришпорила лошадь, опасно лавируя между деревьями. Было очевидно, что эти сопляки загоняют ее в ловушку, и имея при себе лишь горстку выживших Аспирантов, она не верила в успех прорыва. Кто поджидал ее здесь, в лесу? Скорее всего, Бэкхай, эти вестники Отца, но как они умудрились выследить ее на своих куинах? Почему Майор Юйчжэнь готова тратить столько сил и ресурсов ради поимки одного-единственного Уоррент-офицера?
Ладони горели от натянутых поводьев, и она решительно отбросила все лишние мысли. Приказав остановиться, она выровняла дыхание и, оглядев оставшихся Аспирантов, заговорила. Их было так мало, и все из-за внутренних распрей, когда им следовало сплотиться против Врага:
— Мы в ловушке. Разделитесь, уходите в разных направлениях, затаитесь или спасайтесь бегством. Им нужен Падающий Дождь, так что я отвлеку их на себя. По крайней мере один из вас должен добраться до Центра и предупредить мастера об этой новой угрозе.
— Жрица, но тогда вы останетесь без защиты!
— Я не боюсь смерти. Встретить Матерь в вашей компании было бы для меня честью.
— Отдайте мне отступника, я отвлеку их вместо вас!
В ответ раздался хор возражений, но она была непреклонна:
— Матерь ниспослала это испытание всем нам, а не мне одной. Только благодаря моей жертве вы выживете и продолжите исполнять Ее волю. Вот мой последний приказ: предупредите Империю о новой способности Врага скрываться среди нас. И пусть Матерь направит вас на истинный путь.
Развернув коня, она умчалась в темноту, подгоняя животное громкими криками. Подавляя желание оглянуться, она сдерживала панику и слезы, стараясь шуметь как можно сильнее. Ей не хотелось умирать, у нее оставалось еще столько несделанных дел, но какой еще выбор у нее был? Бэкхай хотели вернуть своего оскверненного молодого господина, и она была самой приметной приманкой. Десять лет одинокой, надрывной, тяжелой службы – и какая награда? Мало того, что ей суждено погибнуть от рук Врага, так ее еще и объявят предательницей, а годы ее святого труда спишут на бред сумасшедшей. Хуже того, ее противники используют это, чтобы настроить общественное мнение против Чистки и самого мастера.
Слишком тяжело, Матерь, Твоя смиренная слуга умоляет о направлении.
Спустя несколько минут после того, как она рассталась с Аспирантами, Болао заметила впереди мелькание теней. Выпустив поводья, она сжала кулак и развернулась, чтобы нанести удар Падающему Дождю по голове – убить этого прислужника Отца, который так удачно сеял раздор. Последний акт неповиновения перед тем, как покончить с собой, лишив врагов этого удовольствия.
— Сестра!
Знакомый голос заставил ее опустить руку, наполнив душу тем, что она уже почти похоронила – надеждой. Из-за деревьев показался всадник, чье лицо едва можно было разглядеть в темноте. — Шуй-Шуй! — Воскликнула она и тут же поморщилась от собственной оплошности. Он уже взрослый мужчина, командующий солдатами, пусть даже сейчас с ним была лишь горстка людей. Ей нельзя прилюдно называть его детским прозвищем, это неприлично. — Прости, братец, не сердись. Слава Матери, что ты здесь, ты должен мне помочь.
— Конечно, только не делай глупостей. — Даже в полумраке она видела его красивое лицо, узнавая черты того мальчишки, за которым когда-то присматривала – озорного сорванца, вечно находившего неприятности. После того как папа взял его в ученики, они стали маленькой счастливой семьей, жившей вместе у Моста, и были скорее братом и сестрой, чем кузенами. О, как бы ей хотелось вернуться в те беззаботные дни…
С тревогой в глазах Шуй подъехал ближе и взял ее за руку. Какая теплая ладонь – она уже и забыла, как приятно, когда тебя держат за руку. — Нам повезло, они поручили мне перекрыть тебе путь к отступлению. Оставь Рейна моим людям, и я вывезу тебя в безопасное место, клянусь.
Уставшая от долгого бегства, она почувствовала, как к глазам подступили слезы от благодарности за то, что он все еще верит ей:
— Шуй, мне нужно сохранить Падающего Дождя как доказательство. Он Оскверненный и представляет опасность для всей Империи.
— Это невозможно. — Отправив своих людей с находящимся без сознания отступником вперед, Шуй повел ее через чащу, так что они остались вдвоем.
— Он Оскверненный, я сама ощутила его пагубную Ауру. Если ты позволишь мне…
— Нет, ты не понимаешь, — покачав головой, Шуй посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде читалось отчаяние. — Я имею в виду, что его невозможно удержать. У Фэна есть поисковый артефакт, настроенный на его кровь. Похоже, Бэкхай не хотели потерять его снова. Вот почему мы так быстро вас настигли. Тебе не стоило разделять силы и запутывать следы – если бы вы скакали напрямую к спасению, мы бы вас ни за что не догнали.
— Тогда возьми меня в плен и отведи нас обоих к Майору Юйчжэнь. — Паника снова подступила к горлу, мысль о провале была невыносима. — Она все поймет, когда Рейн придет в себя. Смеющийся Дракон говорил, что Рейн даже сам не знал о своем осквернении, что объясняет странности в его поведении, но теперь он знает и полностью переродился. В нем столько ярости и безумия, это было ужасно.
— Сестра, забудь о Падающем Дожде и об Империи. Если он переродился, пусть с этим разбирается кто-то другой. Я здесь, чтобы спасти тебя. — Шуй сжал ее ладонь, пытаясь успокоить:
— Майор Юйчжэнь выдвинула против тебя обвинения в измене, заявляя, будто ты заодно с Оскверненным Смеющимся Драконом. Это, конечно, чушь собачья, но она приказала убивать тебя на месте. Более того, она разослала вестников в города. По ее указу любого, кто посмеет помочь тебе, ждет та же участь. Если тебя схватят, тебя без сомнения запытают до смерти прежде, чем кто-то успеет прийти на помощь. — Слабо улыбнувшись, он снова повернулся к лесу: — Я даже собственным людям не до конца верю – невеста Рейна пообещала щедрую награду за твою голову. Кровожадная девчонка, надо сказать.
— А как же мои Аспиранты?
Бошуй не ответил, и это молчание было красноречивее любых слов. С каждым мигом она все яснее осознавала собственную слабость. Всего несколько минут назад она была готова отдать за них жизнь, но теперь, оказавшись в относительной безопасности, она не чувствовала раскаяния из-за их гибели – лишь сладостное облегчение от того, что выжила сама. Как постыдно. Всхлипнув, она сжалась в седле и испуганно огляделась по сторонам, видя скрытую угрозу в каждой тени:
— Но как же мне вернуться к мастеру?
— Ты не вернешься, — его голос звучал напряженно, пока они ехали сквозь чащу; теперь он сжимал ее руку так сильно, что ей стало больно. — Все будут ждать, что ты направишься на Юг, это слишком опасно. Я везу тебя домой, к Мосту, к дяде. Он перевернет небо и землю, чтобы защитить тебя, а я поговорю с… нет, я потребую, чтобы мой отец вступился за тебя. Мы объявим всю эту историю недоразумением, ни о чем не беспокойся.
При мысли о встрече с папой перед ее глазами все поплыло. Вспомнив предсказание мастера, она содрогнулась, а по коже побежали колкие мурашки. Холодный пот покатился по спине, дыхание стало прерывистым – она живо представила себе разочарование папы, и боль от его отречения от «Сорокопута» была настолько осязаемой, что у нее защемило сердце. Вырвав руку из хватки Шуя, она издала удушливый крик и попыталась пустить лошадь в галоп, но он был наготове – перехватил ее поводья и осадил коня. Пытаясь соскочить из седла, она запуталась ногой в стремени и рухнула на твердую, утоптанную землю, сильно ударившись головой. Едва заметив удар, она вскочила и бросилась в темноту, ища спасения.
Ее бегство длилось считанные мгновения, пока Шуй не нагнал ее на коне и не повалил на землю. Катаясь по пыли, она брыкалась и царапалась, с криками пытаясь вырваться из его хватки. Резко выгнувшись, она освободила руку, заехала ему локтем в челюсть и бросилась прочь, навстречу желанной свободе. Болезненный стон заставил ее замереть на месте, сердце сжалось от этого звука. Подбежав обратно, она принялась осматривать его. Из его разбитой губы сочилась кровь, на глазах наливаясь припухлостью:
— Прости меня, Шуй-Шуй, пожалуйста, скажи, что ты цел…
— Все хорошо, — невнятно пробормотал он, крепко держа ее за запястье. Она могла бы легко вырваться, но вместо этого помогла ему сесть, прислонив к дереву, и нежно провела ладонью по его щеке. Все еще испытывая головокружение, он не отпускал ее и притянул к себе для объятий. Не в силах оставить его в таком состоянии, она дрожала, пока он шептал:
— Больше не убегай.
— Прости. — Прижавшись щекой к его груди, она дала волю всем своим страхам:
— Я не могу пойти к папе, он не поймет, почему я ушла.
— Поймет, он твой отец и очень тебя любит.
Качая головой, она тяжело вздохнула. Здесь, в его объятиях, было так тепло и спокойно. Ей так не хватало его, но долг всегда превыше всего:
— Мне приходилось делать такие вещи, Шуй-Шуй… ужасные, страшные вещи. Они снимутся мне в кошмарах каждую ночь, но все это было необходимо. Мой путь праведен, мои действия справедливы, никто этого не понимает, даже ты. Я видела твой страх, чувствовала, как ты напрягся, когда я обняла тебя. Я лишь обуза для тебя и папы, только мастер меня понимает. Не беспокойся обо мне, мастер все исправит, я знаю. — Всхлипнув, она прошептала: — Пожалуйста, ты должен помочь мне вернуться к нему.
— Ты не хочешь возвращаться к отцу? — Его грудь содрогнулась, когда он снова взмолился:
— Просто пойдем со мной к нему, он так скучает по тебе. Обещаю, он все поймет и защитит тебя, клянусь.
Напрягшись, она уже приготовилась бежать, но затем покачала головой:
— Я не могу. Только мастер может мне помочь, только мастер меня понимает.
Руки Шуй-Шуя сжались вокруг нее сильнее, он нежно погладил ее по спине:
— Хорошо, хорошо, не беги. Я помогу тебе. — Его голос сорвался, звуча обреченно, но стоило ему произнести эти простые слова, как все напряжение покинуло ее тело. Опустившись на его грудь, обессиленная и изнуренная, она закрыла глаза и затихла, слушая его слова: — Я люблю тебя, сестра, ты моя семья. Я больше никому не позволю причинить тебе вред.
Внезапная вспышка боли пронзила ее поясницу, заставив ее напрячься и судорожно выдохнуть. Его тело сотрясалось от рыданий, дрожащие руки Шуй-Шуя крепко сжимали ее, пока он шептал:
— Прости меня. О Матерь, что он с тобой сделал? Я хотел спасти тебя в ту же секунду, как узнал, что он увез тебя, но отец мне не позволил. — Все еще содрогаясь от плача, Шуй-Шуй продолжал бормотать, прижимая ее к себе, пока она истекала кровью от его кинжала, сделавшего свое черное дело. Бедный мальчик, он всегда был таким веселым и добрым, как же, должно быть, ему сейчас больно. — Он сказал, что так даже лучше – оставить тебя при нем, чтобы заполучить сильного союзника для клана. Клан на первом месте, семья – на втором. Он продал тебя, а я ничего не сделал, чтобы это остановить, прости меня.
Боль утихала, пока она лежала так, улыбаясь какому-то далекому воспоминанию:
— Как же все изменилось… Помню, как ты когда-то лежал у меня на руках, но так тоже хорошо. — Ее слова вызвали новый приступ рыданий, и она тихонько шикнула на него. Нужно было сказать так много, а времени оставалось так мало: — Все хорошо, глупый младший братец, не плачь. Так будет лучше. Не вини себя. Передай папе, что мне жаль, и что я люблю его. — С легкой дрожью она добавила: — И тебя тоже люблю. — Закрыв глаза, она с улыбкой прижалась к его груди, крепко обнимая его, пока не испустила последний вздох.
Даже если Матерь отвергла Болао за ее грехи, по крайней мере, она умерла в объятиях Шуй-Шуя.
http://tl.rulate.ru/book/591/482250
Готово:
