Узлы напряжения в моих метафизических плечах бесследно тают, едва я заключаю своего младшего брата в астральные медвежьи объятия.
— Как же я рад тебя видеть, — говорю я, едва ли не глупея от облегчения. — То есть, видеть, что ты отзываешься. Конечно, мне нравится иметь столь благодарного слушателя, но я уже начал всерьез беспокоиться. После всего случившегося и того, как ты себя вел, я невольно рисовал в голове самые жуткие картины. Вдруг эти Призраки были привязаны к твоей жизненной силе, или Капелька сожрал часть твоего мозга, или… ну да. Еще пару дней, и я бы попробовал разбудить тебя поцелуем, как в тех сказках, что я рассказывал Линь. Ух, посмотри на меня, я аж дрожу от облегчения и болтаю без умолку. Извини. Как ты себя чувствуешь?
— Бывало и лучше, но жить буду. — С каменным лицом и явным опасением Баледаг отворачивается, избегая разговора, и принимается разглядывать резные узоры на потолке. — Выглядит знакомо.
— Это из пагоды в нашей деревне.
— А, теперь вижу, — после короткой паузы Баледаг произносит:
— Ладно, время не ждет. Давай сделаем это.
Внутри меня поднимается слабая волна паники: вдруг он все еще думает о самоубийстве и хочет, чтобы я помог ему со всем покончить? — Сделаем что?
— Проверим, не осквернены ли простолюдины. Мы ведь уезжаем утром, верно? Так что надо поспешить.
Похлопав по постели, я жестом предлагаю ему присесть:
— О, отлично, ты все слышал. Но я рад твоему возвращению вовсе не из-за этого. Они могут подождать. Нам нужно поговорить. — Как бы поделикатнее подступиться к теме его душевного здоровья? — Ну… все еще хочешь умереть?
Да уж. Потрясающая деликатность. Тонко, как удар кирпичом.
Ничуть не смутившись вопроса, Баледаг садится рядом со мной и устремляет взор в окно, на раскинувшуюся внизу фальшивую деревню. Я горжусь ей, вот только создавать фальшивых людей так и не научился. Мне казалось, раз Демоны так искусно творят интерактивные иллюзорные миры, то и у меня это должно получаться само собой, но на практике все вышло иначе. Даже на создание статичных объектов уходит уйма времени и сил, а дольше всего пришлось возиться со сложным узором на потолке. Если сосредоточусь, я могу управлять своими марионеточными животными и даже людьми, если захочу, но движения выходят дергаными и неестественными, к тому же все рассыпается, стоит мне отвлечься. Максимум, на что меня хватает, – заставить их самостоятельно «дышать», создавая видимость сна. На большее требуется слишком много усилий. Жаль, что после моего ухода все исчезнет, но я не против. В создании мира посреди Пустоты есть что-то успокаивающее – так я делаю это место чуточку уютнее для Баледага, пока нахожусь здесь.
Приняв его молчание за подтверждение, я приобнимаю брата за плечо и притягиваю ближе:
— Я понимаю. Об этом тяжело говорить. Там, в шахтах, я каждое утро просыпался с мыслью о смерти. Ты помнишь то время?
— Вроде того. В основном какие-то обрывки, но это никогда не казалось настоящим – будто застрял в бесконечном кошмаре. А то, что было до шахт, еще хуже: сплошной хаос из несвязанных эмоций, а не нормальные воспоминания.
Это действительно многое объясняет. Он всегда был рядом, просто спал. Или прятался. Или, быть может, это я его отталкивал? Слишком много вопросов без ответов. — А наше спасение? Ты помнишь, как нас забрала Алсантсет, или дознание Баатара, или как нас лечил Тадук?
— …Не особо. Но я помню бойню в шахтах и как убил ту свинью. Это было отчетливо, реально, будто я присутствовал там физически. Мне это понравилось.
— Да, мне тоже… — Посмотрите на нас, кровожадная и мстительная парочка братьев. — Мне жаль.
Баледаг усмехается:
— О чем тебе жалеть?
— Я лишил тебя стольких переживаний. Раньше я думал, что мы – один и тот же человек, но я забирал себе все лучшее: любовь, семью, друзей, оставляя тебе лишь крохи чужой жизни. Это несправедливо.
— Ты не мог знать. Черт, да я и сам не знал, — покачав головой, Баледаг вздыхает. — Странное у нас существование. Как думаешь, мы – одна душа, расколотая надвое, или две души, соединенные вместе?
Ох, господи. Ну вот и все, точка невозврата. — Боюсь, второе. Прости, что не говорил тебе раньше, но у меня есть воспоминания о другой жизни в ином мире.
Я уже приготовился к вспышке ярости и гнева, но Баледагу требуется добрый десяток секунд, чтобы уложить в голове мое потрясающее основы мира признание, прежде чем ответить:
— Оу.
…
— И это все? Не буду врать, я ожидал куда более бурной реакции.
— Ничего такого. Мы еще давно поняли, что ты знаешь то, чего не знаю я. Но почему ты так уверен, что мы – две разные души? Если у тебя есть воспоминания о прошлой жизни, значит, души проходят через Реинкарнацию, верно? Что, если «мы» и есть твоя Реинкарнация?
— …Кажется, у меня сейчас мозг взорвется. — Теология – штука запутанная.
Минуты проходят в тишине. Мы сидим плечом к плечу, пытаясь распутать тайны перерождения и реинкарнации, и Баледаг заговаривает первым:
— Это не имеет значения. В любом случае, мы – братья.
Он произносит это так убежденно, так решительно, что у меня к горлу подступает ком, и я хриплю:
— Во веки веков, брат.
— А что это за воспоминания?
— Ничего конкретного. В основном чувство неправильности, ощущение, что все должно быть иначе, но я не могу точно сказать, как именно – во всяком случае, осознанно. Иногда я вижу вещи и понимаю, для чего они нужны, но не знаю, как их сделать, так что пока от этого мало толку. Множество разрозненных обрывков, которые мало в чем помогают, лишь дразнят моё невежество. Ах да, время от времени в голове сами собой всплывают странные фразы, но в остальном у меня есть только имя – Рейн.
— Дурацкое имя. Всего один слог? С другой стороны, Падающий Дождь звучит не намного лучше.
— Вообще-то, это и твое имя тоже.
— Ты – Падающий Дождь. А я – Баледаг, красивый молодой человек с героическим именем. У тебя бы не было ни единого шанса, так что эта жизнь, все эти достижения принадлежат тебе. А я просто за компанию.
Я вижу, что он перенимает некоторые мои словечки. — Ты мой брат, и как минимум половина этой жизни – твоя. Черт, возможно, даже больше, ведь мы знаем, что ты был здесь первым. Будем меняться местами, делиться всем. — Ну, почти всем. Девушек ему придется искать себе самому, но я помогу.
— Нет. — Отстранившись, он смотрит мне прямо в глаза с непоколебимой решимостью. — Будь честен, брат. Ты ведь можешь убить меня в любой момент, когда пожелаешь, верно? — Читая меня как открытую книгу, он не ждет ответа и кивает, окончательно все для себя решив. — Сильные процветают, слабые выживают. Эта жизнь твоя, ты заслужил ее десяток раз.
Упрямый как осел. Мои вялые возражения ничуть не колеблют его уверенность, пока внутри меня тайком разливается облегчение, которое тут же сменяется чувством вины, а то, в свою очередь, снова уступает место облегчению – и так по кругу. Порочный круг. Полагаю, мне придется найти для Баледага отдельное тело или как-то схитрить, чтобы заставить его делить это. Эх, жизнь никогда не бывает простой, но я рад, что он вернулся. — Будем разбираться по ходу дела, это пока лишь набросок плана. А сейчас давай проверим Дастана и его людей. Веди.
Мое предложение встречается с подозрением: Баледаг пытается понять, в чем подвох. — Я думал, мы только что выяснили, что это твоя жизнь. Почему ты сам не можешь этого сделать?
— Помнишь? Ты не можешь выявлять Оскверненных, отсиживаясь в пустоте, так что сейчас твоя очередь быть во главе. Я буду рассказывать тебе план на ходу, а ты пока привыкнешь к телу. Давненько ты не надевал этот мясной костюм.
Ни намека на улыбку, хотя мои слова заслужили многострадальный закат глаз. — Ладно. — После секундной концентрации астральное тело Баледага исчезает из пустоты, и он берет управление на себя.
Оперевшись на несколько подушек, я превращаю окно перед собой в экран, показывающий то, что видит Баледаг. Лежа в постели, он смотрит на храпящего Аури – дикий кот устроился головой на нашей груди. Улыбнувшись этой милой картине, я молча наблюдаю, как у Баледага перехватывает дыхание, и он осторожно гладит усы Аури, чтобы мягко его разбудить. Приоткрыв глаза, большой пушистый комок просыпается с широкой кошачьей улыбкой. Прежде чем кот успевает подняться, я велю Баледагу сказать «Буп».
Услышав свое новое любимое слово, Аури навостряет уши и нежно бодает Баледага головой. Потираясь щекой о ласкового дикого кота, мой младший брат впервые за несколько недель смеется.
Наша жизнь далека от идеала, но я бы не променял ее ни на что на свете.
Я буду усердно работать, пока Баледаг не почувствует то же самое.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
После тихого, последнего ужина в кругу своей большой семьи Дастан с тяжелым сердцем удалился в спальню. Дядя Дияко и его друзья не смогли придумать ничего дельного, и наутро Падающий Дождь прикажет казнить каждого несвязанного жителя. Никто ничего не мог поделать, и самое ужасное заключалось в том, что, как бы Дастан ни старался, он не мог возненавидеть за это Рейна. Окажись они на его месте, Дастан поступил бы точно так же, и глазом не моргнув. Каким бы добрым и сострадательным ни был человек, никто в мире не станет добровольно жертвовать своей семьей ради кучки чужаков. Такова жизнь.
Плача в подушку, Дастан оплакивал свою семью как уже погибшую, с ужасом ожидая утреннего солнца. Ему хотелось взять свой топор и прорубить путь на волю, погибнуть в бою, защищая близких, но Клятвенное обещание лишало его этой возможности. Он обрек себя на рабскую жизнь ради призрачного шанса спасти всех, но в итоге лишь выторговал для своей семьи мирную смерть. Возможно, прямо сейчас воины Бэкхай бесшумно и невидимо проникают в их комнаты, неся сладкое милосердие сталью в ночи.
Это было лучшее, на что он мог надеяться: чтобы они ушли во сне, каждый мужчина, женщина и ребенок, отправленные в объятия Матери.
Три тяжелых удара в дверь заставили Дастана в панике вздрогнуть. В ужасе от того, что ждет снаружи, он затрепетал всем телом, но открыл дверь и увидел Рейна – холодного и отстраненного. Глаза Дастана на мгновение расширились, а губы скривились в отвращении, когда он пробормотал:
— Кто бы сомневался. — Будто оплакивать гибель близких было чем-то постыдным. Переступив порог, люди Рейна внесли медную лохань и ведра с водой, чтобы наполнить ее. Все это время Рейн пристально смотрел на Дастана и не произнес ни слова, пока лохань не наполнилась. Направляясь к выходу в темный коридор, он бросил через плечо: — Снимай рубаху. Я скоро вернусь.
Из временно занятой усадьбы донеслись панические крики и мольбы: несвязанных простолюдинов сгоняли, как скот на убой. Как жестоко и садистски – вырывать их ото сна, нагоняя ужас без всякой причины. Гнев и отвращение захлестнули Дастана, когда он разделся и встал нагим перед лоханью. Значит, Падающий Дождь оказался совсем не тем человеком, каким его считал Дастан. Последние две недели он внимательно наблюдал за своим новым мастером, и хотя тот ни с кем не ложился, он охотно обнимал любого мужчину или женщину, кто позволял это. Сидел в постели с Фэном, приобнимал Хуушала во время еды, держался за руки с Герелом, когда они смотрели друг другу в глаза – было очевидно, что вкусы Рейна простираются в обе стороны.
Не то чтобы это имело значение, с кем ложится Рейн – не забота Дастана, пока все происходит по взаимному согласию, но это… только чудовище могло силой овладеть Дастаном после того, как вырезало его семью. Возможно, война и кровопролитие извратили разум Рейна, и он не мог испытывать возбуждения без чужой смерти и бойни. Это объясняло, почему Рейн пощадил Дастана в первый день, жалуясь на свою «бесполезную капельку». Дастан мог лишь догадываться, какие ужасы его ждут: его заставят терпеть, пока Рейн пытает его семью на его глазах, а затем овладеет им сзади, пока он будет смотреть на растерзанные тела близких…
Зачем вообще терпеть? Зачем продолжать бороться?
Рейн переступил порог, хмурясь, к счастью, один и без единого пятнышка крови на одежде. — Я же сказал тебе снять рубаху. Почему ты голый? Надень штаны.
Сгорая от стыда и ярости, Дастан натянул штаны обратно и туго завязал их, совершенно сбитый с толку. Слишком дисциплинированный, чтобы задавать вопросы, он наблюдал, как Рейн осматривает его с ног до головы, словно кусок мяса, и ставит табурет у края лохани. — Садись, — приказал он, и Дастан подчинился без раздумий. Прижав одну ладонь к его груди, а другую к спине, Рейн бесцеремонно опустил его в воду. — Откинься назад и задержи дыхание, — добавил он, будто в этом была необходимость.
Прежде чем Дастан успел связать воедино хоть какую-то мысль, его ярость была смыта ледяной водой, оставив после себя лишь опустошенную оболочку. Безмолвное спокойствие овладело им, когда вода сомкнулась над головой, очищая разум и заставляя задуматься: как он вообще мог заподозрить Рейна в столь бессмысленной жестокости? Тот никогда не давал повода думать о себе хуже, чем он есть – спокойный, внимательный, талантливый молодой воин, который сражался как дьявол, чтобы защитить свой народ.
В нем никогда не было и намека на жестокость или злобу, так почему же Дастан вечно воображал самое худшее?
Слабый и дезориентированный, Дастан судорожно глотал воздух, когда Рейн вытащил его обратно. Схватившись за грудь, Дастан отпрянул от резкой, жгучей боли в легких, наблюдая, как по нижним ребрам расплывается уродливый фиолетовый синяк. Кости ныли так, словно его растоптал охваченный огнем бык. Глядя в янтарные глаза Рейна, Дастан заметил, как холодное безразличие сменяется теплой заботой. — Дыши медленно и глубоко, — сказал он, набрасывая полотенце на плечи Дастана. — Прими эту боль, смирись с ней, сделай ее частью себя.
— Что… что произошло? — Спросил Дастан, стуча зубами и дрожа всем телом.
— Это твои раны после битвы. — Смерив взглядом его ребра с невеселым смешком, Рейн добавил:
— Похоже, слуга Фэна приложил тебя знатно. Наверняка трещина в паре ребер, а то и вовсе перелом у самого края. Мало приятного.
— Почему? Как? — Битва была больше двадцати дней назад, как эти раны могли проявиться только сейчас?
Голос Рейна зазвучал прямо в голове Дастана:
— Молчи. Ты был… запятнан, если не находить слова получше. — Рейн умеет передавать мысли?! — Не совсем осквернен, но близко к тому. Ты ведь знаешь истории про Отцовских Аватаров гнева, ненависти, разрушения и злобы? В них есть доля истины. Ты черпал из них силу, и они помогали тебе заглушать боль. Теперь их нет, так что ты чувствуешь все в полной мере. Хорошая новость – ты не умрешь, но ближайшие несколько дней тряски в телеге тебе не понравятся. Не переживай. Я научу тебя, как использовать Исцеление, и, если понадобится, переучу с самого начала.
Занимаясь ранами Дастана, Рейн объяснял все мысленно, что прояснило и все эти держания за руки. Учения, на которые Дастан полагался до сих пор, были лишь ложью и обманом, с каждым днем приближавшими его к пасти Отца. Его упование на гнев и ярость держало его на грани дисбаланса, готовым стать Оскверненным. Вся его свита была в таком же состоянии, как и многие члены их семей, но Рейн был благословлен Небесами и владел Слезой Матери – той самой Капелькой. Последние две недели он втайне учился управлять ей, и теперь, совершив прорыв, использовал ее, чтобы провести Очищение и избавить тело Дастана от скверны, оставив его слабым, но свободным. После этого он проделает то же самое для семьи Дастана, семей его свиты и всех ополченцев, кто мог оказаться запятнанным, и приведет их к Мосту. Живыми.
Если только они не зашли слишком далеко. Тем, кто полностью утратил себя, не поможет даже Слеза Матери.
— Сохрани это в тайне, — сказал Рейн, поднимаясь, чтобы уйти.
— Почему, — прошептал Дастан, преисполненный благоговения и почтения. — Зачем скрывать твой дар? Сорокопут могла бы прислушаться, и ты спас бы столько жизней…
— Я нашел Капельку только после Чистки, во время битвы за Шэньцзинь, но если потребуется, я раскрою карты. Майор Юйчжэнь знает подробности, потому что Герел не умеет держать язык за зубами. Ну да ладно, это даже к лучшему: если запахнет новой Чисткой, она пришлет весть, и я все расскажу. Хотя мне бы не хотелось, я бы предпочел прожить долгую и мирную жизнь со своей семьей. Ну-с, мне нужно обойти еще около трех сотен человек, так что я пойду. Отдыхай. — Закрыв за собой дверь, Рейн оставил Дастана наедине с его мыслями.
Закрыв глаза, он направил Энергию Небес и прошептал молитву:
— Спасибо тебе, Милосердная Матерь, за то, что наставила своего заблудшего слугу на путь света. Я был слеп, но теперь прозрел. Я, Дастан Жандос, без всякого принуждения, добровольно и охотно отдаю свою жизнь на защиту Падающего Дождя. — Слова были произнесены, ничего вокруг не изменилось, но рабская Клятва больше не тяготила его душу. На ее месте появилась новая цель, божественная миссия, священный долг.
Для него будет честью служить Избранному Сыну Матери, Падающему Дождю.
http://tl.rulate.ru/book/591/22918323
Готово:
