В лагере вспыхивали факелы, отбрасывая на скалы уродливые, пляшущие тени снующих туда-сюда людей. Семнадцать человек. Разведка не ошиблась ни на йоту. Ген отчетливо ощущал семнадцать пульсирующих потоков чакры. Она разительно отличалась от чакры обученного шиноби — грубая, грязная, первобытная и неотшлифованная. Будто черпаешь руками мутную, непроцеженную воду из придорожной канавы.
— Ген, — Цунаде бесшумно опустилась на корточки рядом с ним; её шепот едва шелестел в ночном воздухе.
— М-гм.
— Ты... ты когда-нибудь убивал кого-нибудь раньше?
Учиха Ген на секунду задумался, не отрывая взгляда от лагеря.
— Комаров.
— Я серьезно, Ген...
— Я тоже.
Цунаде нервно прикусила нижнюю губу. Этим вечером она была на редкость молчалива. За всю дорогу от деревни до ущелья девочка едва ли проронила пару слов, и даже когда Джирайя затянул свою обычную хвастливую песню, она не отвесила ему привычной оплеухи. Орочимару, как всегда, хранил молчание, но его безмолвие кардинально отличалось от состояния Цунаде. От Орочимару веяло холодом склепа. А Цунаде вибрировала от напряжения. Она напоминала перетянутую струну лютни, которая лопнет от малейшего прикосновения.
— Страшно? — спокойно поинтересовался Учиха Ген.
Цунаде промолчала. Она не отрываясь смотрела на бандитский лагерь внизу. Отблески далеких факелов плясали в её широко раскрытых глазах.
— Когда прадедушка был жив, он часто говорил, что сила клана Сенджу дана нам для того, чтобы защищать людей, а не отнимать у них жизни, — её голос дрогнул, срываясь на совсем уж жалкий шепот. — Но Хирузен-сенсей приказал... никого не оставлять в живых.
Учиха Ген лишь молча слушал.
— Семнадцать человек. Всех до единого. Я...
Она не смогла закончить фразу.
Ген повернул голову и посмотрел на неё. Профиль Цунаде, освещенный лишь бледным светом луны и далекими отсветами пламени, казался совсем детским. Черты лица шестилетней девочки еще не обрели той резкой, властной грации, что придет с годами, но в них уже угадывались контуры смертоносного клинка. Вот только этот клинок еще никто не удосужился заточить.
— Цунаде.
Она резко повернула к нему голову.
— Ты когда-нибудь убивала курицу?
— ...Что? — девочка опешила.
— Курицу. Спрашиваю, ты когда-нибудь перерезала ей горло?
— Н-нет... К чему ты это спрашиваешь?
— Я тоже не убивал, — ровным тоном ответил Учиха Ген. — Но я прекрасно знаю, как это делается.
Цунаде застыла в оцепенении, пытаясь осознать его слова.
— В самом процессе убийства курицы и убийства человека нет абсолютно никакой разницы, — голос Гена звучал так же буднично, словно он обсуждал, насколько сегодня красивая луна. — Вскрываешь жизненно важную артерию, выпускаешь кровь, и жертва умирает. Технически разницы нет.
— А... в чем тогда разница?
— Курицу убивают, чтобы утолить голод. А ради чего убивают человека?
Цунаде приоткрыла рот, но не нашла, что ответить.
— Ради защиты, — закончил за неё Учиха Ген. — Эти семнадцать ублюдков зарезали четверых мирных крестьян. И один из этих четверых был ребенком. Это черным по белому написано в свитке. Ему было пять лет.
Зрачки Цунаде сузились от ужаса.
— Если ты сейчас опустишь руки и ничего не сделаешь, эти выродки вырежут еще не одного пятилетнего ребенка, — глаза Учихи Гена, черные и бездонные, впились в её лицо. — Если же ты обнажишь кунай и убьешь их, другие дети смогут жить.
Он выдержал короткую паузу, позволяя словам проникнуть глубоко в её сознание.
— Вопрос не в том, убивать или нет. Вопрос в том, кого ты убиваешь. И ради чего.
Цунаде молчала. Пронизывающий ветер завывал между горными пиками, яростно шурша сухой листвой в кустах. Пламя факелов в лагере бандитов беспокойно задергалось на ветру.
— А что насчет тебя? — вдруг спросила она, не сводя с него глаз.
— А что я?
— О чем думаешь ты, когда отнимаешь жизнь?
Учиха Ген ответил не сразу. Он перевел взгляд обратно на лагерь в низине. Потрескивающие факелы. Грязные, сутулые фигуры. Семнадцать мутных потоков чужой чакры. В его памяти всплыл отцовский свиток. Свиток матери. Два пергамента, лежащие рядышком на полке шкафа, густо измазанные почерневшей, запекшейся кровью. Он вспомнил последние, угасающие колебания чакры своей матери.
«Ген. Прости меня. Живи.»
— Я ни о чем не думаю, — сухо отрезал Учиха Ген.
http://tl.rulate.ru/book/199404/22922600
Готово:
