Звук поднимающейся с грохотом двери универмага, похожий на скрип ржавой пилы, каждый день ровно в восемь утра рвал барабанные перепонки Ли Линбо. Только что он говорил по телефону с мамой из деревни Лицзя, успокаивая её, а теперь сидел, застыв, на скрипучем пластиковом стуле за кассой. Воротник бежевого вязаного кардигана был бессознательно растянут, словно он пытался хоть немного облегчить удушающее ощущение от моделирующего белья. Но стоило опустить взгляд, как он видел стыдливую глубокую ложбину!
— Сестрица Ван, доброе утро! — Босс Чжан из соседнего хозяйственного магазина, с маслянистым пончиком в руке и болтающимся рядом масляным пакетом, просовывал половину тела в дверной проём. Его взгляд, как липкая щётка, бесцеремонно скользил по Ван Линлин. — Ой, сегодня ты выглядишь намного лучше! Укладка волос тебе к лицу!
Ван Линлин (Ли Линбо) вздрогнул и инстинктивно сжал край одежды, спрятанный под прилавком, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он заставил себя поднять голову, уголки губ дрогнули в попытке изобразить робкую улыбку, но в горле было так сухо, что не удавалось издать ни звука. В конце концов, он лишь едва заметно кивнул, и взгляд его тут же упал на кнопки кассового аппарата. Секунды, проведённые там, словно раскалённое клеймо, обожгли кожу, оставив жгучую боль. Каждое подобное «внимание» было как игла, вонзающаяся в его напряжённые нервы.
— Сестрица Ван, оплата! — полная дама с химической завивкой бросила на стойку огромную бочку стирального порошка с глухим стуком, отчего веки Ли Линбо вздрогнули. Он суетливо схватил сканер, рука дрожала так, что едва не выронила его. После звука «дип» он уставился на цифры, появившиеся на экране, но разум его был пуст. Эти простые звуки застряли в глубине горла, как ржавые шестерёнки, и никак не могли вырваться наружу.
— Шестьдесят восемь юаней пять цзяо! — продавец Ван Янь, не выдержав, громко назвала цену и, ловко перехватив деньги у тёти, принялась за сдачу, — всё в одно движение. Она бросила взгляд на застывшего, как деревянная кукла, Ван Линлиня, понизила голос и, с ноткой досады, сказала: — Линлин, так нельзя! Ты слишком скован! Когда принимаешь оплату, голос должен быть звонким! Спина прямая! Чем больше ты сжимаешься, тем больше эти грязные мужчины будут к тебе липнуть!
Ли Линбо снова мог лишь кивнуть. Пот тихонько проступил на висках, образуя крошечные капельки на границе густого тонального крема. Он глубоко вздохнул, подражая движениям и интонациям тёти Ван, и обратился к следующему покупателю, курившему сигарету, стараясь повысить голос: — Десять… десять юаней! — Голос, вырвавшийся наружу, был тонким и зыбким, как струна, готовая порваться в любой момент, с дрожью и странностью, которую слышал даже он сам. Покупатель удивлённо взглянул на него, ничего не сказал, взял сигареты и быстро ушёл. Ли Линбо почувствовал себя проигравшим битву, спина мгновенно промокла от холодного пота, липко прилипая к утягивающей одежде. Играть роль женщины было изматывающе для воли, куда больше, чем любая военная подготовка. Каждая фальшивая улыбка, каждое нарочитое кокетство, каждый повышенный тон были подобны царапанью души маленьким ножом, оставляя мелкую и долгую боль.
Дни медленно ползли в этом удушающем притворстве. Ли Линбо заставлял себя быть настоящим учеником, наблюдая, как тётя Ван общается с покупателями: как она преувеличенно жалуется на цены на овощи, как с молниеносной скоростью называет цены на товары, как непринуждённо разворачивает купюры при сдаче, как, отвечая на липкие подкатывать мужчин-покупателей, использует кажущуюся радушной, но на самом деле отстранённую улыбку и ещё более быструю речь, чтобы отшить их. Он неуклюже подражал, словно марионетка, каждое движение было нарочитым и скованным. Ему приходилось постоянно быть начеку — смыкались ли ноги, не расставлялись ли снова непроизвольно? Забывал ли он оттопыривать мизинец, когда брал что-то? Подавлял ли он движение кадыка, когда говорил? Любая малейшая «трещина» могла вызвать подозрительный взгляд, словно колючка за спиной.
В этот день днём в магазине выдалась редкая минутка покоя. Солнце косо пробивалось сквозь стеклянную дверь, оставляя на полу яркое световое пятно. Колокольчик на двери вдруг мелодично звякнул.
Вошёл мужчина.
Он был одет в простую темно-серую куртку, выцветшую, с потёртыми манжетами. Ростом невысокий, даже худощавый, со слегка ссутуленной спиной, редкими волосами, среди которых пробивалась седина. Лицо было таким обычным, что потерялось бы в толпе, кожа обвисла, глубокие морщины испещрили уголки глаз, выдавая усталость и честность, отполированные тяжёлым бременем жизни. Он ступал тихо, почти беззвучно, его взгляд спокойно скользил по полкам, пока не остановился на отделе с пестицидами.
Сердцебиение Ли Линбо в тот момент, когда он узнал лицо, словно было схвачено ледяной рукой и внезапно остановилось, а затем бешено забилось, чуть ли не разбивая силиконовую грудь!
Это был Люй Кэцян! Двоюродный брат!
Он пришёл. Всего в нескольких шагах. Месяц назад, когда он был в армии, он узнал из телефонного разговора с мамой, что его двоюродная сестра Чэнь Сысы умерла от отравления пищей!
Все мышцы Ли Линбо мгновенно напряглись, кровь словно прилила к голове, а в следующую секунду застыла. Он резко опустил голову, делая вид, что разбирает беспорядочные квитанции в ящике, но пальцы его непроизвольно дрожали, сминая несколько чеков в бесформенные комки. Он отчётливо слышал своё тяжёлое дыхание и оглушительный стук сердца.
Зять, казалось, совершенно не узнал его, «дальнего родственника». Эта мысль принесла горькое облегчение.
Люй Кэцян постоял перед полкой, взял бутылку «Дидивей». Посмотрел на этикетку, поставил обратно и, вместо этого, взял стоявшую рядом бутылку «Байцаоку», внимательно читая инструкцию по применению. Движения были неторопливыми, с той сосредоточенностью и осторожностью, которую фермеры проявляют при выборе сельскохозяйственного инвентаря. Затем, взяв бутылку «Байцаоку», он неторопливо направился к кассе.
Каждый его шаг был подобен стуку по натянутым нервам Ли Линбо.
— Сколько? — раздался голос Люй Кэцяна, негромкий, даже немного низкий и хриплый, с сильным местным акцентом, совершенно ровный, без всяких интонаций.
Ли Линбо едва не задохнулся. Он заставил себя поднять голову, но взгляд его отказывался встречаться с Люй Кэцяном, он лишь мёртво уставился на зелёную пластиковую бутылку в его руке. Горло словно было забито наждачной бумагой, он с усилием сглотнул, прежде чем издать звук, тонкий, как комариный писк: — Десять… пятнадцать юаней пять цзяо…
Люй Кэцян достал из внутреннего кармана старой куртки сильно потёртый чёрный кошелёк из искусственной кожи, медленно отсчитал несколько помятых купюр и несколько монет, положил их на прилавок. Монеты звякнули, звук, такой обычный, в ушах Ли Линбо прозвучал как раскат грома.
— Ван… Ван Линлин, верно? — внезапно спросил Люй Кэцян, его взгляд упал на рабочий бейдж, приколотый к груди Ли Линбо. Взгляд этот больше не был сосредоточенным, как при выборе пестицидов, а скорее спокойным и оценивающим, словно изучал предмет.
Ли Линбо застыл всем телом, кровь мгновенно хлынула к щекам, вызывая жар. Он почувствовал, как две силиконовые груди под одеждой стали тяжёлыми, словно свинцовые. Приложив почти все силы, он лишь едва заметно кивнул, из горла вырвался неясный глухой звук.
— Ага, новенькая? Раньше тебя не видел, — Люй Кэцян не стал расспрашивать, лишь бросил мимоходом, взял бутылку с пестицидом и повернулся, чтобы уйти. Колокольчик на двери снова звякнул, объявляя о его уходе.
Пока фигура в старой серой куртке не скрылась в мутном солнечном свете за дверью, Ли Линбо не смог втянуть воздух. Лёгкие пронзила острая боль. Он обеими руками крепко упёрся в холодную поверхность кассовой стойки, чтобы не рухнуть.
— Эй, это же Люй Кэцян? — голос Ван Янь звучал удивлённо, — Сысы же только недавно умерла, разве месяц прошёл? Эх… — В голосе звучало чистое сочувствие.
— Да, жалко беднягу, — вторила ей другая тётушка, — Жена только ушла, он совсем извелся, прямо сердце сжимается.
Ли Линбо слушал сплетни, смотрел на удаляющуюся фигуру Люй Кэцяна, на его одинокую спину и молчаливый вид, в которых действительно сквозила глубокая печаль и одиночество. Как двоюродный брат Чэнь Сысы, Ли Линбо чувствовал скорбь по умершей двоюродной сестре, и к этому присоединялось сочувствие к зятю, внезапно потерявшему жену. Он был просто несчастным, честным человеком, сломленным ударом судьбы.
http://tl.rulate.ru/book/197899/21969610
Готово:
