Я открыла глаза и не поняла, где нахожусь.
Пространство напоминало пищевод. Белые стены сужались ровно настолько, чтобы я чувствовала себя заключённой, но не задыхалась. Два метра ширины, два высоты — ни лишнего сантиметра. Только гладкая, стерильная белизна, от которой уставали глаза.
Я моргнула. Потом ещё раз. Ничего не изменилось.
— Варк? — позвала я.
Голос умер, едва родившись. Белый тоннель стёр его, как ластик стирает карандаш, — и не оставил даже пыли.
Я обернулась.
Позади — тупик. Я подошла, провела ладонью по гладкой поверхности — холодная, твёрдая, без намёка на шов или дверь. Я прошла вдоль стены влево, потом вправо. Боковых проходов не было.
Только вперёд.
Я снова позвала:
— Варк!
Тишина.
Я прижалась спиной к задней стене и медленно сползла на пол. Ноги подкосились — не от усталости, а от того, что внутри меня что-то оборвалось.
«КОМАНДА СФОРМИРОВАНА» — так написала стена перед прошлым кошмаром.
Что это значит? Если команда сформирована, почему я здесь одна?
Я прокрутила в голове последние минуты перед переходом. Белая комната. Стены сжимаются. Варк рядом.
Так почему?
Я стиснула веки. Дыхание не слушалось. Сердце молотило в груди так, что я слышала его удары — гулкие, влажные, слишком частые. Тишина вокруг только усиливала этот звук, превращая моё тело в метроном.
Я не знала, сколько прошло времени.
А потом — звук.
Звук шёл спереди. Там, где белый тоннель обрывался, словно кто-то отрезал его ножом. Свет не заходил дальше — он умирал на невидимой черте, уступая место плотной, живой черноте.
Крики.
Сначала я подумала, что показалось. Но потом звук стал чётче.
Голоса сливались в один сплошной стон. Звали на помощь. Выли от боли. Повторяли «нет» — десятки, сотни раз, как будто забыли другие слова.
Я вскочила.
И в тот же момент стена за моей спиной затрещала.
Я обернулась. Белая поверхность, ещё секунду назад гладкая и неподвижная, пошла рябью. По ней пробежали трещины — тонкие, паутиной, и стена начала медленно двигаться вперёд.
Не как в белой комнате — там стены сжимались, вынуждая бежать, не оставляя времени на раздумья. Здесь всё было иначе. Стена двигалась плавно, неспешно, с ленивой грацией сытого хищника, который знает — жертва никуда не денется.
«Больше нельзя находиться здесь», — поняла я.
Я посмотрела вперёд, туда, где из темноты доносились крики.
Страх сковал ноги.
Ноги не слушались. Не потому, что некуда идти — путь был один. А потому, что идти приходилось одной. Раньше рядом всегда был Варк. В комнате с подушками они строили укрытие вдвоём, пока сверху падали тяжёлые мешки. На столпе они поднимались ступенька за ступенькой, держась друг за друга, когда чёрные плиты проваливались в пропасть. На острове спали в одной палатке, прижавшись спинами к спине, чтобы Шёпот не смог их разделить.
Я отступила на шаг. Спина встретилась с движущейся стеной — мягко, вязко, как будто та ждала этого прикосновения. Поверхность оказалась живой. Она пульсировала — медленно, ровно, как огромное сердце.
И потащила вперёд.
Медленно. Намного медленнее, чем если бы я шла сама.
Я могла бы пойти быстрее. Могла бы побежать. Но я не хотела. Потому что бежать означало приближаться к крикам.
Стена двигала меня вперёд, и я подчинялась, переставляя ноги, как робот с севшими батарейками. Что-то свернулось клубком в основании черепа и шипело:
Не надо.
Остановись.
Поверни назад.
Я пыталась не слушать. Но с каждым шагом голос становился громче.
Но пути назад попросту нет.
Я шла и думала.
Почему я здесь одна? Стена сказала: «Команда сформирована». Но что, если это означало не то, что они будут вместе? Может, «команда» значит только то, что они теперь связаны. А идти можно — каждому своей дорогой. Или… хуже… Выжить сможет только один.
Я попыталась представить, что сейчас с Варком. Где он? В таком же тоннеле? Или в другом кошмаре?
Я не знала.
Крики впереди становились громче. Теперь я различала отдельные голоса.
Я зажмурилась.
«Это не настоящие люди», — сказала я себе.
Но от этого знания легче не становилось.
Я вспомнила школу. Тот день, когда стекло разбилось, и голова учительницы исчезла в пасти монстра. Я тогда не могла двигаться. Смотрела на мел, который катился по полу, и не могла даже закричать.
А потом Варк крикнул моё имя. Дважды. И я очнулась.
Почему он это сделал? Они почти не разговаривали в классе. Я видела, как над ним смеются.
Я всегда была тихой. Не потому, что мне нечего было сказать — просто я не умела делать первый шаг. Не пыталась навязаться, не лезла в чужие компании, не ждала, что меня позовут. Это было не гордостью — просто привычкой.
А без первого движения шанс найти друга примерно такой же, как число пи. Бесконечный и недостижимый.
Я смотрела видео, листала ленту, знала все тренды. Но когда дело доходило до настоящего общения — прогулок после уроков, походов в кино, ночёвок друг у друга — меня не приглашали.
Меня замечали, только когда хотели что-то спросить. В остальное время я просто была серой вороной.
Варк был другим. Он не умел отступать — даже когда все показывали ему, что он чужой. «Ты даже в мак не потянешь» — он сжал зубы и попробовал ещё раз. Не потому, что был глупым. Потому что верил: если не ты сделаешь первый шаг, никто не сделает.
Стена всё так же толкала меня вперёд, но крики стихали. Сначала я подумала — мне кажется. Но нет. Голоса один за другим замолкали, словно их кто-то выключал. Стало тихо. Абсолютно. Я открыла глаза — я даже не заметила, когда их закрыла.
Белый тоннель обрывался резко, словно кто-то провёл невидимую черту. В трёх метрах впереди свет умирал. Дальше начиналась тьма. Такая же плотная, как в комнате с подушками.
Стена не останавливалась.
Я перешагнула границу света.
Темнота обступила меня со всех сторон.
Стена по-прежнему давила в спину — я чувствовала это тепло. Но всё остальное исчезло. Ни стен, ни пола, ни потолка. Даже собственных рук — я вытянула их перед собой, но тьма съела ладони раньше, чем они успели появиться. Только тепло на лопатках напоминало, что я всё ещё движусь.
Крики стихли.
Тишина стала плотной, как вода, — я чувствовала её кожей. Кто-то стоял рядом. Они не дышали — но я слышала, как воздух тяжелеет вокруг них.
Я закрыла глаза — хотя какая разница, если вокруг всё равно ничего не видно — и попыталась думать о чём-то другом.
О доме.
Отец работал так много, что я перестала ждать его к ужину. Иногда он уходил до того, как я просыпалась, и возвращался после того, как я засыпала. Мать была хирургом — её смены выворачивали сутки наизнанку. Она приползала домой под утро, падала на диван, а через час я уже стояла над ней с рюкзаком: «Мама, я ушла».
Дом был большим, но пустым.
По выходным они отдавали мне всё своё время. Водили в кино, покупали мороженое, гуляли в парке. Я улыбалась и кивала, но внутри знала: это не норма. Норма — это когда ты не доедаешь холодные блины одна на кухне, пока родители досыпают после тяжёлой недели.
Тоби — старый питбуль, которого отец привёз щенком, когда мне было десять. Тогда он меня пугал: огромный, лобастый, с мощными челюстями. Я боялась к нему подходить. А потом Тоби вырос, состарился, и страх ушёл сам собой. Теперь он спал на моей кровати, когда меня не было.
Я улыбнулась в темноте. Тоби — единственный, кто радовался, когда я приходила домой.
Я скучала по ним.
Стена толкала всё так же медленно. Я считала шаги про себя. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча.
В темноте не было ничего — только я, движущаяся стена и мои собственные мысли.
Я думала о Варке.
О том дне в классе, когда все побежали к двери, а я не могла двинуться. Не от страха — от того, что внутри меня что-то сломалось. Мел у ног. Чёрная дыра в стене. Кровь учительницы на полу.
А потом голос: «Сина!»
Я моргнула. Повернула голову. Варк стоял у двери и смотрел на меня.
«Сина! — повторил он. — Идём!»
Я встала. Шатаясь. Он схватил меня за руку. И мы побежали.
Я не помнила, когда в последний раз кто-то ко мне прикасался. Не считая родителей — те обнимали наспех, между сменами. А Варк просто взял за руку, как будто это было самое естественное движение в мире.
С тех пор я не выпускала её. В темноте, на столпе, на острове. Наши пальцы сжимались, когда приходила опасность, и расслаблялись, когда становилось легче.
Теперь его нет рядом.
Я рассмеялась в темноте.
Тихо, почти беззвучно. Но мне стало легче.
Я думала о том, что Варк — полная моя противоположность. Он лез вперёд, даже когда боялся. Он пытался дружить, даже когда его отталкивали. И именно поэтому он окликнул меня тогда, в классе. Потому что не умел проходить мимо.
Я перестала считать шаги. Просто шла в темноте, позволяя стене толкать меня вперёд. Две тысячи пятьсот. Три тысячи четыреста девяносто семь.
И вдруг — свет.
Я зажмурилась. Резкая боль в глазах — слишком ярко после долгой темноты. Стена перестала толкать. Я сделала шаг сама, потом другой.
Открыла глаза.
Белая комната. Небольшая — шагов тридцать в каждую сторону. Стены, пол, потолок — всё белое, как всегда.
Но посередине стоял столик.
Круглый, серый, из гладкого камня или бетона — не разобрать. На нём — чайный сервис. Две чашки с блюдцами, заварной чайник, сахарница. И тортик, аккуратно порезанный на пару симметричных кусочков. Маленький, аккуратный, с клубникой и светлыми, пропитанными коржами.
Из чашки поднимался пар.
Чай только налили.
Я огляделась. В комнате не было дверей. Только столик, два стула напротив друг друга и я.
«Если бы это не был кошмар, можно подумать, что я попала на чей-то день рождения», — подумала я.
Я вспомнила слова стены о дверях.
Белая — кошмар, который можно осмыслить. Подушки падают сверху — не стой на месте, ищи угол, строй крышу. Шёпот крадёт голоса — не верь даже самому близкому звуку, не разделяйся.
Серая — кошмар, который нельзя переписать. Столп. Инопланетное вторжение. Если весь мир захвачен этими столпами, люди выживают под землёй. Но не живут — доживают. Рано или поздно их находят. Или припасы кончаются. Или они сходят с ума в бетонных коробках.
Нельзя переписать историю.
Я посмотрела на столик. Два стула. Две чашки.
Для меня и для кого-то ещё.
Я не хотела садиться. Не хотела пить чай. Не хотела знать, кто придёт на второе место.
Но другого выхода не было.
Я сделала шаг. Потом второй. Села на стул, положила руки на колени, сжала их в замок. Чашка стояла перед мной, и дымок от чая щекотал ноздри — запах бергамота, тёплый, уютный, совершенно неуместный в этом месте.
Есть не хотелось. Давно уже. Голод и жажда включались и выключались по воле кошмара, и сейчас они были выключены. Но тортик выглядел… аппетитно. Даже слишком.
И тут из-за спины раздался голос.
— Ты меня слышишь?
Я замерла.
Голос был томным, тягучим — как будто говоривший только что проснулся или никогда не просыпался до конца. Он шёл из ниоткуда и отовсюду сразу.
Я не ответила. Не могла. Страх сковал горло, и единственное, что я могла, — не оборачиваться.
— Я знаю, что слышишь, — снова сказал голос.
А потом — шаги.
Шаги звучали громче сзади, потом с правой стороны, потом слева, обходя меня по кругу.
Они резонировали в белой комнате, отражались от стен.
Звук шагов остановился прямо перед мной.
Я сидела с опущенной головой, вцепившись пальцами в колени. Я не хотела поднимать глаз. Не хотела видеть.
— Подними голову, — сказал голос.
Я не подняла.
— Сина.
Своё имя, произнесённое этим голосом, прозвучало как приговор. Я знала этот голос. Знала до дрожи, до мурашек, до боли в груди.
Потому что это был мой голос.
Я медленно подняла голову.
Напротив меня, на втором стуле, сидела я.
Та же форма лица. Те же тёмные длинные волосы. Та же бледная кожа. Но глаза — абсолютно чёрные. Две бездны, которые смотрели на меня и улыбались.
Улыбка была моей собственной — той, которую я видела в зеркале каждое утро. Только намного шире.
Чернышка взяла чашку с блюдца. Отпила чай. Поставила обратно.
Я молчала.
— Кто ты? — спросила я наконец. Голос дрожал, но прозвучал.
Чернышка наклонила голову — точно так же, как я делала, когда задумывалась.
Улыбка стала ещё шире.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://tl.rulate.ru/book/175990/16351321
Готово:
