Воспоминание о предыдущей главе: Эдик был вынужден отказаться от первой студенческой вечеринки из-за смены. Пока его одногруппники веселились, он пережил унизительный инцидент на работе: ему пришлось на коленях убирать разбитую банку с кетчупом после конфликта с наглыми подростками, что еще сильнее усугубило его чувство отчуждения от нормальной жизни.
Краткий план главы: Эдик становится свидетелем неприятной сцены: Виктор ловит тётю Валю на том, что она берет списанный хлеб, и начинает ее публично унижать. Впервые Эдик не может остаться в стороне. Его неожиданное вмешательство приводит к эскалации конфликта с Виктором и становится первым шагом к обретению собственного голоса.
Начало недели было тяжелым. После субботнего унижения Эдик чувствовал себя выжатым и озлобленным. В университете он старательно избегал Аню и других одногруппников. Он не хотел отвечать на вопросы про выходные. Не хотел видеть их сочувствующие или непонимающие взгляды. Он снова надел свой капюшон, как защитный панцирь, и забился в самый дальний угол.
Во вторник на смене было относительно тихо. Вечер. Покупателей мало. Эдика отправили помогать тёте Вале разбирать тележку с товаром, который нужно было списать. Просроченные йогурты, помятые коробки с соком, заветренный сыр. И несколько буханок вчерашнего хлеба.
Они молча сортировали продукты, складывая их в черные мусорные мешки. Работа почти закончилась. Тётя Валя, оглянувшись по сторонам, быстро взяла одну буханку хлеба и положила ее в свою сумку, стоявшую рядом. Она делала это не в первый раз. Эдик видел это и раньше и всегда молчал. Это был их негласный уговор. Он не лез в ее дела, она — в его.
Но сегодня им не повезло. В подсобку бесшумно вошел Виктор. Он все увидел. На его лице расплылась мерзкая, торжествующая улыбка.
— Ага! Попалась, воровка!
Тётя Валя вздрогнула и выпрямилась. Ее лицо стало серым. Она крепче сжала ручку своей старой сумки.
— Витя, это же списанный хлеб. Его все равно выбрасывать...
— А мне плевать! — его голос становился все громче и ядовитее. — Положено утилизировать — значит, утилизировать! А не по домам таскать! Думала, самая хитрая? Мы тут работаем, а ты крысятничаешь?
Он говорил это громко, с наслаждением, явно играя на публику, которой, кроме Эдика, и не было.
— Витя, перестань, — тихо сказала она. Ее руки дрожали. — Мне... внуков кормить нечем.
Эта фраза, сказанная почти шепотом, ударила Эдика под дых. Он вспомнил ее аптечку в шкафчике, фотографию ребенка. Внуки.
— А меня твои внуки не волнуют! — злорадствовал Виктор. — Не умеешь зарабатывать — нечего было рожать! И детей своих учить воровать!
Это было уже слишком. Это было подло и жестоко. Бить по самому больному.
Эдик смотрел на трясущиеся плечи тёти Вали, на ее испуганное, жалкое лицо. И что-то внутри него щелкнуло. Он вспомнил себя на коленях с тряпкой, вспомнил унижение от покупателя с тысячей, вспомнил холодный голос Светланы Викторовны. Вся эта накопленная, задавленная злость и бессилие вдруг нашли выход.
— Оставь ее в покое, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, но твердо.
Виктор медленно повернулся к нему. Удивление на его лице сменилось презрением.
— Что ты сказал, студент? Защитник убогих нашелся? Или ты с ней в доле?
— Я сказал, отвали от нее, — повторил Эдик, делая шаг вперед. Он сам не ожидал от себя такой смелости. Сердце бешено колотилось. — Этот хлеб стоит ноль рублей. Он мусор. А ты устраиваешь цирк из-за мусора.
— Это не твоего ума дело, Эдос! Это нарушение дисциплины! Я сейчас пойду к Викторовне, и вы обе вылетите отсюда к чертовой матери! И ты, и эта воровка!
Страх на секунду сковал Эдика. Потерять эту работу, пусть и ненавистную, было страшно. Это означало полный крах. Но потом он снова посмотрел на тётю Валю, которая смотрела на него с испугом и какой-то слабой надеждой, и страх отступил.
— Иди, — сказал Эдик. — Иди и расскажи. И про хлеб расскажи. И про свой сыр с плесенью, который ты каждую неделю тыришь из просрочки, тоже не забудь рассказать. Я как раз помогу, напомню даты.
В подсобке повисла тишина.
Виктор замер. Улыбка сползла с его лица. Он смотрел на Эдика долгим, тяжелым взглядом. В его глазах была смесь ярости и... неуверенности. Он не ожидал отпора. Он не знал, что у «книжного» студента есть зубы. И что он все видел.
— Ты... — прошипел он. — Ты пожалеешь об этом, щенок.
— Может быть, — спокойно ответил Эдик, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Но не сегодня.
Виктор постоял еще несколько секунд, сверля его взглядом, потом резко развернулся и вышел из подсобки, хлопнув дверью.
Тишина. Тётя Валя медленно подняла голову. Ее глаза были влажными.
— Зачем ты это сделал, Эдик? Он же тебе теперь житья не даст.
— А он и так не давал, — пожал плечами Эдик. Он чувствовал странное опустошение и одновременно прилив сил. Он впервые дал сдачи. Не кулаками, а словом. И это сработало.
— Спасибо, — прошептала она.
— Да не за что, тёть Валь. Прорвемся.
Он взял черный мешок с остатками просрочки и понес его к мусорным бакам. Руки все еще немного дрожали, но спина была прямой.
Он не знал, что будет завтра. Скорее всего, Виктор начнет мстить. Мелко, подло, как он умеет. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что он перестал быть просто жертвой. Он сделал выбор. Он заступился за другого человека. И этот поступок, совершенный в вонючей подсобке из-за буханки списанного хлеба, значил для него больше, чем все лекции по истории Древнего мира. Это была его личная, маленькая, но очень важная победа.
http://tl.rulate.ru/book/175334/15059983
Готово:
