Воспоминание о предыдущей главе: Эдик, отчаявшись найти деньги для матери, попросил аванс, но получил жесткий и унизительный отказ от директора. Ему пришлось солгать маме, что он не смог помочь, после чего она заняла деньги у соседей. Чувство вины и бессилия опустило Эдика на эмоциональное дно.
Краткий план главы: Монотонная и изматывающая работа начинает проникать в сознание Эдика, вызывая психологическое истощение. Рутина стирает границы между магазином и остальной жизнью. Неожиданный и незначительный акт человечности со стороны апатичной тёти Вали становится для него маленьким проблеском в беспросветной тьме.
Дни слились в один бесконечный серый поток. Утро — университет. Лекции, на которых он присутствовал только телом. Он сидел на последней парте и смотрел в окно или рисовал в тетради какие-то бессмысленные узоры. Он не запоминал ни имен, ни дат. История древнего мира, средневековья, нового времени — все это было абстрактным шумом. Его личная история застыла на одной точке — на ценнике с красной надписью «Акция».
Вечер — «Провиант». Смена. Он надевал синюю жилетку, и эта синтетическая тряпка становилась его второй кожей. Она отделяла Эдуарда Тимофеева, студента истфака, от Эдика, работника торгового зала. И второй Эдик медленно, но верно пожирал первого.
Работа въедалась в него. Не только в руки, которые постоянно пахли то сырой рыбой, то картонными коробками. Она проникала в мозг. Иногда, идя по улице, он ловил себя на том, что автоматически ищет взглядом штрихкоды на проезжающих машинах, на спинах прохожих. Ночью ему снились кошмары, в которых он стоит перед огромным, как гора, стеллажом с банками зеленого горошка, и все они просрочены, а Светлана Викторовна стоит за спиной и молча на него смотрит. Он просыпался в холодном поту от воображаемого писка сканера.
Он почти перестал слушать музыку. Раньше рэп в наушниках был его броней, саундтреком его внутреннего бунта. Теперь любой шум раздражал. Хотелось только тишины. Но тишины не было. Даже дома в голове продолжал гудеть холодильник из молочного отдела.
Он выгорел. Полностью. Не осталось ни злости, ни обиды. Только глухая, тупая усталость. Он стал похож на тётю Валю. Двигался медленно, говорил мало, смотрел в одну точку. Он понял ее. Пять лет в этом аду могли превратить в зомби кого угодно.
Сегодня его снова поставили в зал с тётей Валей. Нужно было навести порядок в отделе заморозки. Работа была мерзкая. Холод пробирал до костей сквозь тонкую жилетку. Пальцы коченели, когда приходилось перебирать каменные упаковки с пельменями и замороженными овощами.
Они работали молча уже около часа. Эдик, пытаясь достать с верхней полки завалившуюся пачку креветок, неловко оступился и сильно ударился локтем об угол металлического стеллажа. Боль была резкой, до искр из глаз. Он зашипел, схватившись за ушибленное место.
— Аккуратнее, — безэмоционально произнесла тётя Валя, не отрываясь от выкладки брокколи.
Эдик ничего не ответил, просто стоял, пережидая приступ боли.
Через несколько минут она подошла к нему.
— Болит?
Он кивнул.
— Сильно.
Она вздохнула, словно принимая какое-то тяжелое решение.
— Пойдем.
Она повела его в подсобку. Там она открыла свой шкафчик — старый, обшарпанный, с приклеенной изнутри выцветшей фотографией какого-то ребенка. Из глубин шкафчика она извлекла маленькую аптечку. Достала тюбик с мазью.
— Вот. «Финалгон». Хорошо помогает от ушибов. Только не три сильно, а то жечь будет адски.
Она выдавила на свой палец немного мази и очень осторожно, почти невесомо, нанесла ему на локоть. Ее руки были грубыми, с потрескавшейся кожей, но прикосновение было на удивление мягким.
— Спасибо, тёть Валь, — пробормотал он, удивленный.
— Да не за что, — она убрала мазь обратно. — Работаем дальше.
Она снова надела свою маску безразличия и вышла в зал.
Эдик остался в подсобке еще на минуту. Локоть начало припекать. Но это было приятное, живое тепло. И дело было не в мази. Впервые за все это время кто-то здесь проявил к нему простое, человеческое участие. Без подколов, без нотаций, без равнодушия. Тётя Валя, которая казалась ему живым воплощением апатии, поделилась с ним своей мазью. Это было так просто и так неожиданно.
Он вернулся в зал. Тепло от мази растекалось по руке. Он посмотрел на тётю Валю. Она так же монотонно перекладывала замороженную цветную капусту, ее лицо ничего не выражало. Но теперь он видел ее иначе. За этой броней из усталости и безразличия что-то было. Что-то живое.
Вечером, заканчивая смену, он увидел, как она, выходя из магазина, прячет что-то под куртку. Это была буханка хлеба. Того самого, который списывали сегодня утром. Его срок годности истекал завтра. Эдик сделал вид, что ничего не заметил. Он вспомнил ворованный Виктором сыр с плесенью и этот хлеб. Разница была колоссальной.
Идя домой, он впервые за несколько дней включил музыку. Тихо, чтобы просто заглушить гул в голове. Он думал о тёте Вале. О ее мази. О буханке хлеба. Это был крошечный, едва заметный просвет в сплошной серой стене. Это не была надежда. Скорее, доказательство того, что даже на самом дне, в царстве штрихкодов и просрочки, можно найти крошечный осколок человечности. И почему-то от этой мысли стало чуть легче дышать.
http://tl.rulate.ru/book/175334/15059946
Готово:
