Воспоминание о предыдущей главе: Эдик провел свой первый день в университете, чувствуя себя абсолютно чужим на фоне беззаботных однокурсников. Контраст между его тяжелой работой и студенческой жизнью оказался невыносимым. Ситуация усугубилась, когда мама попросила в долг ту самую тысячу рублей, которую он потерял, поставив его в безвыходное финансовое и моральное положение.
Краткий план главы: Столкнувшись с необходимостью срочно найти деньги для матери, Эдик решается на унизительный шаг — попросить аванс на работе. Он сталкивается с холодным отказом директора и насмешками Виктора. Это событие загоняет его в еще большее отчаяние и заставляет врать самому близкому человеку.
Весь вечер понедельника Эдик просидел в своей комнате, глядя в стену. Музыка не играла, телефон лежал экраном вниз. Сообщение от мамы жгло карман, как раскаленный уголь. «Ты не мог бы немного занять... хотя бы тысячу».
Каждое слово было пропитано ее усталостью и надеждой на него, на сына, который поступил в университет, который теперь «взрослый». А он, взрослый, сидел с пятьюстами рублями в кармане и дырой в душе.
Он перебрал все варианты. Занять у кого-то из старых школьных приятелей? Но с большинством он почти не общался, а те, с кем общался, были в таком же положении, как и он. Попросить у одногруппников, которых он знает один день? Смешно. Продать что-то? У него не было ничего ценного. Старый комп, который едва тянул браузер, да стопка книг.
Оставался только один, самый унизительный и страшный вариант. Работа.
Утром во вторник он пришел в «Провиант» за час до своей смены. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, тело уже привыкло. Внутри все сжималось от отвращения и страха. Он надеялся застать Светлану Викторовну одну, до начала утренней суеты.
Ему повезло. Она сидела в своей каморке, пила растворимый кофе из кружки с выцветшим логотипом и курила тонкую сигарету, выпуская дым в приоткрытое окно.
— Тимофеев? Ты чего так рано? Смена с десяти.
— Светлана Викторовна, здравствуйте. Я по личному вопросу, — голос сел, прозвучал жалко.
Она окинула его своим обычным колючим взглядом.
— Говори. У меня пять минут.
Эдик сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле.
— Мне очень нужны деньги. Срочно. Дома проблемы... Можно мне как-то... аванс получить? Тысячу рублей. Всего тысячу. Я отработаю, все что угодно.
Он смотрел на нее с последней надеждой, как утопающий смотрит на проплывающую мимо щепку.
Она сделала затяжку, медленно выпустила дым.
— Тимофеев. Ты кто такой?
Он не понял.
— В смысле?
— В прямом. Ты у меня на стажировке. Неоплачиваемой. Ты еще ни копейки не заработал. Ты никто. Какой тебе аванс? С какой стати я должна давать тебе деньги? Может, ты завтра не выйдешь, и где мне тебя искать?
Ее слова были не злыми, нет. Они были холодными, как сталь. Как замороженная курица в морозилке на складе. Они были просто констатацией факта его ничтожности в этой системе.
— Но я выйду... Мне очень нужно... Пожалуйста.
— Я сказала — нет, — отрезала она. — Авансы у нас получают только штатные сотрудники после месяца работы. И то, если нет косяков. А у тебя уже недостача в первую же неделю. Разговор окончен. Иди готовься к смене.
Эдик стоял, как оглушенный. Щепка проплыла мимо. Он начал тонуть.
— Я... понял.
Он развернулся, чтобы выйти, и столкнулся в дверях с Виктором. Тот, судя по ехидной ухмылке, слышал весь разговор.
— Что, Эдос, жизнь прижала? На дозу не хватает? — прошипел он так, чтобы слышал только Эдик.
Эдик молча обошел его.
— Эй, студент, — крикнул Виктор ему в спину. — Могу одолжить. Под проценты. Небольшие. Пятьдесят процентов в неделю. Подумай.
Он не ответил. Вышел в подсобку, сел на перевернутый ящик из-под овощей и уставился в грязную стену. Дно. Вот оно, оказывается, какое. Холодное, твердое, и пахнет гнилой капустой. Чувство унижения было таким сильным, что хотелось выть. Его не просто отказали, его размазали, показали его место. Место под плинтусом.
И тут же пришла злость. Тупая, бессильная злость на них всех. На эту ледяную стерву Светлану. На этого ублюдка Виктора. На того мужика с тысячной купюрой. На весь этот мир, который так устроен, что ты должен ползать на коленях и вымаливать то, что тебе жизненно необходимо.
Смена прошла в каком-то бреду. Его поставили на выкладку бакалеи. Макароны, крупы, консервы. Он механически переставлял пачки и банки, строил из них ровные ряды. Эта упорядоченность немного успокаивала. В этом тупом, монотонном действии был хоть какой-то контроль. В отличие от его собственной жизни.
Вечером, идя домой, он достал телефон. Пора было что-то ответить маме. Она наверняка ждала. Он набрал сообщение, стирая и переписывая его несколько раз. В итоге получилось самое простое и самое лживое.
«Мам, не получилось занять. Сказали, зарплата только через две недели. Может, у соседей попросишь?»
Он нажал «отправить» и почувствовал себя последней мразью. Он не просто не помог. Он переложил свою проблему на нее. Заставил ее идти и унижаться перед соседями. Его, взрослого сына.
Дома он застал ее в коридоре. Она говорила по телефону с кем-то, видимо, с сантехником.
— Да, понимаю, что срочно... Да, конечно, заплачу... Спасибо, жду.
Она положила трубку и посмотрела на него. В ее глазах не было упрека. Только усталость.
— Привет, Эдичка. Договорилась. Тетя Люба из тридцать пятой одолжила.
— Хорошо, — тихо сказал он, не поднимая глаз.
— Ты не переживай, сынок. Прорвемся. Ты главное учись хорошо.
Она погладила его по плечу и пошла на кухню, где с раковины на пол продолжала капать вода. Кап. Кап. Кап. Каждый звук отдавался в его голове ударом молотка.
Он ушел в свою комнату и лег. Он не просто обманул мать. Он предал ее веру в него. И это было хуже любой недостачи в кассе, хуже любого унижения от начальства. Это было дно, которого он достиг сам. И оттолкнуться от него, казалось, было уже невозможно.
http://tl.rulate.ru/book/175334/15059939
Готово:
