Тот лёгкий, как перышко, листочек брачного свидетельства сейчас казался тяжёлым, словно тысяча пудов, и давил на Хигасино Кэя так, что трудно было дышать.
Он даже не помнил, как выбрался из той главной комнаты в японском стиле.
Безликая горничная проводила его в отдельный дворик, через тропинку, вымощенную синеватым камнем, к двери ещё одной комнаты, пропитанной старинным японским духом.
«Хигасино-сан, отныне это ваша комната».
Горничная низко поклонилась, произнесла это ровным голосом и бесшумно удалилась.
Дверь мягко задвинули, отрезая внешний мир наглухо.
Хигасино Кэй замер посреди комнаты, оглядываясь по сторонам.
Комната была просторной, пропитанной приятным ароматом кедрового дерева.
Пол устилали первосортные татами, на стене висела картина с дальними горами и туманными водами, в углу красовалась изящная керамическая ваза.
Всё дышало утончённостью и покоем.
Но сердце Хигасино Кэя колотилось в груди, как барабан, а спина взмокла от холодного пота, пропитав рубашку насквозь.
Он не раз смотрел кино про якудза и прекрасно знал, какая участь постигает тех, кто их оскорбил.
Тонуть в Токийском заливе — ещё самый милосердный конец.
Не превратит ли его эта Сидзима Миюки в ритуальную жертву? Или просто в одноразовый инструмент, который выбросят после использования?
Он обессиленно рухнул на татами, и время тянулось невыносимо медленно.
За окном небо из тёмно-синего стало чёрным как смоль, лишь одинокая луна висела высоко, лунный свет холодно серебрил всё вокруг.
В комнате не горел свет, тьма поглотила его целиком.
Он не смел пошевелиться, не смел издать ни звука, даже дыхание затаил до предела, каждый дюйм тела кричал от ужаса.
Неизвестно, сколько прошло времени.
Шуршание.
Бумажная дверь раздвинулась медленно.
Хрупкая фигура в лунном свете возникла на пороге.
Тело Хигасино Кэя напряглось мгновенно, сердце готово было выскочить из горла.
Это была она.
Сидзима Миюки.
Она сменила скромное кимоно на шёлковую ночную рубашку, чёрные волосы распущены, в них прибавилось лунной мягкости, а дневной резкости стало поменьше.
Но ледяная аура вокруг неё никуда не делась.
Она вошла в комнату, не зажигая свет, и опустилась на колени у низкого столика прямо перед Хигасино Кэем.
Во тьме он различал лишь смутный силуэт, но остро ощущал этот взгляд, устремлённый на него, — холодный, пронизывающий, с примесью чего-то странного.
Горло Хигасино Кэя пересохло, ладони взмокли от пота.
Он решил, что час расплаты пробил.
«Тебе нечего бояться».
Голос Сидзима Миюки прозвучал ровно, без единой тени эмоций.
Мозг Хигасино Кэя опустел, он лишь деревянно кивнул.
«Тебе ничего не придётся делать, просто оставайся в этом особняке.
Без моего разрешения не смей переступать порог».
Каждое её слово падало, как невидимая цепь, сковывая его намертво.
«Самое главное».
Она сделала паузу, в голосе мелькнул оттенок угрозы.
«Не вмешивайся ни во что из моих дел и никому не вздумай болтать, что наш брак — фиктивный.
Понял?»
Шея Хигасино Кэя дёрнулась, словно заржавевший механизм, вверх-вниз с трудом.
Он ждал, затаив дыхание, но следующих слов не последовало.
Осторожно поднял голову — Сидзима Миюки уже встала и направилась к двери.
Она просто... ушла?
Никаких мук, никаких допросов, даже лишнего слова не сказала.
Просто объявила правила.
Как будто обращалась к вещи, к инструменту.
Шуршание.
Бумажная дверь снова закрылась.
В комнате воцарилась мёртвая тишина.
Хигасино Кэй так и сидел на коленях, не шевелясь долгое время.
Волна облегчения, словно после смертельного приговора, накрыла его, тело обмякло.
Он жив.
Хотя бы этой ночью — жив.
Но тут же накатила нестерпимая обида, унижение без границ.
Кем он стал?
Содержанцем в золотой клетке? Украшением для фасада?
Он, талантливый парень из двадцать первого века, докатился до того, чтобы жить на содержании жены.
Хигасино Кэй горько усмехнулся, откинулся назад и тяжело рухнул на прохладные татами, уставившись невидящим взглядом в тёмный потолок.
На следующий день Хигасино Кэй проснулся от звонкого пения птиц.
Солнечные лучи пробивались сквозь бумажные ставни, ложа тёплые блики на татами.
Он приподнялся, глядя на незнакомую японскую пижаму и эту комнату, утончённую до нереальности, — и на миг показалось, что всё вчерашнее привиделось во сне, нелепом и жутком.
Но стоило раздвинуть дверь и увидеть во дворе дюжину суровых громил в чёрных костюмах, как кошмар ожил во всей красе.
Увидев его, они синхронно поклонились.
«Зять, доброе утро!»
Голоса грянули дружно, мощно.
Хигасино Кэй от такого приёма вздрогнул и поспешно поклонился в ответ.
«Доброе... доброе утро».
Его манера вызвала на лицах громил странные тени.
Любопытство, прищур подозрения и плохо скрываемое презрение.
Хигасино Кэй чувствовал эти взгляды, как уколы игл.
Он неловко выпрямился, не зная, куда деть руки и ноги.
Тут как раз появилась горничная и проводила его в столовую к завтраку.
Весь остаток утра он слонялся по огромному особняку, как привидение, стараясь не мозолить глаза.
Дом поражал размерами: павильоны, извилистые дорожки, коридоры — целый миниатюрный сад в древнекитайском стиле.
Только вместо цветов везде торчали чернокостюмные типы с явным запахом угрозы.
Проходя мимо додзё, он заметил того самого мужика со шрамом на лице — вчерашнего, — тот в одних штанах рубился на деревянных мечах с подручными.
Клинки свистели, воздух разрывали выкрики.
Хигасино Кэй мигом спрятал голову и ретировался.
Не хватало ещё стать мишенью для тренировок.
Но куда бы он ни шёл, этот шрамированный везде маячил.
После десятка встреч Хигасино Кэй разглядел на обнажённой руке громилы жуткий синий дракон — от плеча до запястья вилась татуировка, чешуя детальная, глаза змеятся злобой.
Глаза Хигасино Кэя полезли на лоб.
В его представлении такую работу мог набить не каждый мастер!
Это ж 1980 год, уровень — произведение искусства.
Стремление влиться в этот чужой мир подтолкнуло его, и он, сам не зная зачем, подошёл ближе.
«Э-э... Ямамото-сан?»
Хигасино Кэй вспомнил: именно этот тип вчера вышиб дверь.
Ямамото даже бровью не повёл, только фыркнул сквозь нос.
Хигасино Кэй не уловил раздражения и, наоборот, приблизился, тыча пальцем в дракона, глаза его сияли искренним восторгом.
«Ваша татуировка — просто огонь!»
Ямамото замер с сигаретой у рта.
Хигасино Кэй, сам не свой, тараторил дальше.
«Такая работа — в Токио поискать надо, единицы потянут.
Где набивали? В Синдзюку есть? Можно мне такую же завести, ну очень стильно!»
Едва договорил — воздух вокруг похолодел на десятки градусов.
Ямамото медленно повернул голову, его пустые глаза впились в Хигасино Кэя мёртвой хваткой.
Ни злости, ни удивления — только ледяной прищур на покойника.
Улыбка Хигасино Кэя застыла маской.
Холод пополз от пяток к макушке.
Не ляпнул ли он чего лишнего?
«Про-стоите! Я болтаю ерунду! Ничего не знаю!»
Он согнулся в почтительном поклоне на девяносто градусов, почти уткнувшись лбом в пол, и бросился прочь, не оглядываясь.
Он физически ощущал этот взгляд в спину, как нож у позвоночника.
Хигасино Кэй влетел в свою комнату, захлопнул дверь, привалился спиной к филёнке и тяжело дышал.
Слишком страшно.
Здесь каждый шаг — минное поле.
Надо быть осторожнее вдвойне.
http://tl.rulate.ru/book/174176/14499915
