Глава 2
На улице стояло прекрасное весеннее утро.
Воздух был еще прохладный, но уже мягкий, живой. Где-то в деревьях щебетали птицы. Во дворах звенели редкие детские голоса, и, что особенно удивительно, никто не орал. Солнце лежало на крышах теплым золотом, а асфальт еще хранил на себе влажный след ночной прохлады.
В такой день парню вроде меня следовало бы просто наслаждаться дорогой.
Но парню вроде меня еще надо было не опоздать на смену.
Так что, по-хорошему, стоило смотреть по сторонам, а не витать в облаках. Но утро и правда было слишком хорошим. Из тех, что на пару минут заставляют поверить, будто жизнь не такая уж дрянь. Зимой мои пешие прогулки обычно превращались в карательное мероприятие со снегом, ветром и желанием умереть где-нибудь у ближайшей остановки. Сейчас же идти было легко. Даже приятно.
Погруженный в эти поразительно глубокие и взрослые мысли, я добрался до пешеходного перехода. Дождался зеленого, вместе с парой сонных прохожих шагнул на зебру и уже мысленно прикидывал, сколько заказов мне прилетит в первую половину дня.
Рев мотора я услышал не сразу.
Музыка в наушниках заглушила почти все, а то, что все-таки прорвалось сквозь ритм, сначала показалось частью трека. Низкий, хриплый, нарастающий звук. Чужой. Неправильный.
Я повернул голову.
И мир будто резко провалился в густую, вязкую медлительность.
Прямо на меня неслась фура. Огромная. Тяжелая. Виляющая из стороны в сторону так, словно за рулем сидел либо мертвец, либо человек, который очень старался им стать. Машину швыряло по полосе, кабину мотало, а хромированный бампер сиял на солнце так ярко, что резало глаза.
Слишком близко.
Слишком быстро.
Под двести, не меньше.
Я все понял мгновенно — и одновременно не успел понять ничего. Тело еще только собиралось прыгнуть, мышцы лишь начинали сокращаться, а разум уже знал: не успею.
Вообще никак.
«И это всё? Вот так? Просто потому, что какой-то ублюдок не умеет водить? Да ну нахрен. Это же настолько тупо, что даже обидно…»
А потом сорок тонн металла оборвали мысль на полуслове.
Удар был даже не ударом, а чем-то запредельным — как если бы сама реальность внезапно решила смять тебя в комок и вывернуть наизнанку. Вспышка боли оказалась такой ослепительной и первобытной, что у нее будто не было ни цвета, ни формы, ни границ. Просто невыносимое «слишком».
И сразу после — ничего.
Я плыл в пустоте.
Или висел.
Или существовал каким-то другим, неизвестным мне способом. Вокруг простиралось нечто, подозрительно похожее на ночное небо: черное, глубокое, усеянное бесчисленными звездами. Только без луны, без горизонта, без земли под ногами. Без самих ног, если уж на то пошло.
Странно, но это не пугало.
Наоборот, здесь было спокойно. Тихо. Ни боли, ни холода, ни голода, ни тревоги. Никаких будильников, смен, дедлайнов, счетов, чужих лиц и необходимости куда-то бежать. Просто бесконечная темнота, в которой мерцали далекие точки, будто кто-то рассыпал по бархату холодную серебряную крошку.
Я бы, пожалуй, даже назвал это красивым.
Смешно, конечно. Погиб точно так же, как родители.
Семейная традиция, не иначе.
Мысль была горькая, но уже какая-то приглушенная, словно и она тоже осталась далеко, по ту сторону этой странной пустоты. И все же неприятный осадок никуда не делся. Пусть я и не цеплялся за жизнь мертвой хваткой, все равно хотелось успеть больше. Не стать великим человеком, не перевернуть мир — хотя бы просто пожить еще немного. Нормально. Без постоянной гонки. Без вечного ощущения, что ты все время догоняешь собственную жизнь и никак не можешь нагнать.
«Ну, бывает», — мрачно подумал я.
Честно говоря, от смерти я ожидал чего-то… масштабнее. Свет в конце тоннеля, ангелов, демонов, суд, адскую бюрократию, в конце концов. Но уж точно не космическую заставку без музыки и сюжета. Интересно, сколько я тут уже болтаюсь? Секунду? Час? Год? Времени не существовало. Или оно текло как-то иначе, мимо меня.
Потом вдруг появилась тяжесть.
Сперва слабая, едва заметная. Потом все сильнее. Словно к моему несуществующему телу начали постепенно возвращать вес. Налились свинцом веки — хотя глаз у меня, кажется, здесь до этого не было. Откуда-то навалилась густая, непреодолимая сонливость. Я попробовал сопротивляться, скорее из принципа, чем всерьез, но очень быстро понял, что это бессмысленно.
«Ну вот и окончательное небытие», — успел подумать я и провалился.
А потом начался кошмар.
Первым вернулось тело.
И оно было не моим.
Это чувство пришло еще до зрения, до звука, до осознания. Я просто вдруг понял, что существую внутри чего-то чужого, скверного, сломанного. Меня будто перешили в другой мешок из мяса и костей, забыв спросить согласия. Я ощущал себя неестественно худым, сухим, пустым. Словно меня выпотрошили, высушили, набили пылью и кое-как стянули сверху старой, потрескавшейся кожей.
Потом вернулось обоняние.
И, господи, лучше бы не возвращалось.
Твою мать. Ну и вонь.
Воздух был густой, тяжелый, влажный и настолько пропитанный смрадом, что, казалось, им можно было испачкаться. Пахло гниением, плесенью, тухлой водой, старой кровью, крысами, серой и чем-то еще — чем-то таким, от чего у человека должен срабатывать древний инстинкт: беги немедленно, пока не сдох.
В тот момент я искренне пожалел, что у меня вообще есть нос.
Следом прорезался слух.
Сначала — далекий ритмичный стук, размеренный и глухой, будто где-то за стенами медленно билось огромное уставшее сердце. Потом мерзкое капанье воды. Треск факела. Шорох крыс. И еще какой-то отвратительный шелест — тихий, сухой, массовый, словно по камню перебирали лапками сотни мелких тварей.
Я изо всех сил старался не сорваться в панику.
Получалось плохо.
«Где я, черт возьми?..»
Мысль вспыхнула резко, обжигающе.
«Что это за место? Морг? Подвал? Канализация? Почему я это чувствую? Почему я вообще еще что-то чувствую?!»
К тому моменту, когда зрение наконец решило присоединиться к остальным органам чувств, я был уже на грани самой позорной истерики в своей жизни.
Я медленно, с опаской, разлепил глаза.
Передо мной была камера.
Маленькая. Каменная. Сырая. Омерзительная.
Стены потемнели от влаги и грязи. Между камнями чернела слизистая плесень. По углам копошились насекомые, а гнилая солома на полу давно превратилась в влажную бурую кашу. Из обстановки — ведро, кувшин, обрывок цепи, прикованный к полу, и я сам, сидящий в этом великолепии, как приз за самую нелепую смерть года.
Свет сюда проникал скупо: от факела за решеткой, из маленького окна и из прямоугольной дыры в потолке. Этого едва хватало, чтобы различать очертания, но и этого было достаточно.
Меня прошиб ледяной озноб.
Я уже видел это место.
Не во сне. Не в фильме. Не в каком-нибудь случайном ролике.
Видел.
Мозг, впрочем, отказывался складывать одно с другим. Он был слишком занят другим: я умер, потом оказался хрен пойми где, в чужом иссохшем теле, в вони, сырости и с насекомыми вместо приветственной делегации.
И тут с потолка рухнул труп.
Прямо мне под ноги.
Я дернулся так резко, что чуть не впечатался затылком в стену. Сердце — или то, что у меня теперь вместо него работало, — ухнуло куда-то вниз. Труп шлепнулся на камень с мерзким, влажным звуком и остался лежать бесформенной грудой тряпья и костей.
На несколько секунд я просто перестал соображать.
Потом, слегка — ладно, очень сильно — охренев, вскинул голову, чтобы посмотреть, с какого перепугу здесь вообще идет дождь из мертвецов.
И увидел его.
В проеме наверху мелькнула фигура в доспехах.
Рыцарь.
Высокий, в потрепанном, но знакомом до ломоты знакомом силуэте. Он заглянул вниз, как человек, проверяющий, долетела ли посылка до адресата. На краткий миг задержался, будто оценивая результат, а потом молча исчез.
Без единого слова.
И в этот момент пазл наконец сложился.
Камера.
Труп.
Рыцарь.
Этот смрад. Эта кожа, натянутая на кости, как пересушенное мясо. Эта дыра в потолке. Этот свет. Эта проклятая, до последней детали знакомая сцена.
http://tl.rulate.ru/book/173916/14190818
Готово:
