Глава 221. Возвращение на родину
В конце второго месяца, когда Лоуши, в одиночку примчавшись в Яньцзин, подстегнул и без того близившуюся к развязке борьбу трёх сил, главный маршал Ваньянь Няньхань, которого сунцы называли «государственным канцлером», опираясь на свою мощь и политическое мастерство, с успехом поставил эту сцену принуждения.
После этого события авторитет Няньханя возрос, а престиж ветви государя Уцимай сильно упал. В то же время несколько непокорных сыновей Агуды, в полной растерянности, оказались низведены до положения придатков Няньханя. И ветвь Уцимай, и прочие вельможи в Яньцзине, и даже офицеры Западной армии, подчинённые прямым потомкам Агуды, с трудом могли представить себе тех «княжичей», которых Няньхань вёл за руку, как равных ему союзников, а не как придатков.
А когда все стали так считать, то, даже если это было не так, становилось правдой.
На самом деле, на следующий же день опомнившиеся сыновья Уцимай вступили в конфликт со своими двоюродными братьями в самых разных местах, а сыновья Агуды дали решительный отпор. А как же иначе? Объясняться, что ли?
В сравнении с этим такие люди, как Талань, которых ночью «силой» поднял Иньшукэ, будучи остальными доверенными лицами государя, напротив, удостоились прощения от отца и сына Уцимай. Особенно Талань, который, будучи первым сановником, после случившегося сам явился во дворец с повинной. Говорят, он вместе со стариком Уцимай, взявшись за руки, проливал слёзы... правда это или нет, неизвестно.
Короче говоря, после этой ночной неразберихи, кроме того, что Няньхань был бесспорным победителем, трудно было сказать, кто же на самом деле проиграл, тем более что это с самого начала была забавная игра трёх семей в перестановки.
Оставим на два дня эту неразбериху. В конце второго месяца Ваньянь Лоуши вновь представил уже полностью овладевшему политической властью в Яньцзине Няньханю свой план военных действий.
Но всё было не так просто.
Когда план был предложен вновь, Няньхань и государь Уцимай в принципе согласились с предупреждением Лоуши. Однако, как только дело дошло до конкретных военных деталей, Лоуши столкнулся с неожиданными, хотя и вполне объяснимыми трудностями.
Например, как только план Лоуши был вынесен на обсуждение, сразу же нашлись те, кто усомнился: раз уж объединяются две армии, почему бы не переправиться через реку в районе Цзиндуна, прикрываясь марионеточным Ци, и одним ударом прорваться через два Хуая, а затем, развернувшись, зачистить Центральную равнину?
Затем другие возражали: в Шэньси местность изрезана оврагами и плато, она совершенно не подходит для кавалерийских полевых сражений. Почему же нужно наступать именно оттуда? Почему не повторить успех «Стыда Цзинкана», выбрав момент для переправы через Хуанхэ и удара железной конницей прямо по Центральной равнине, осаждая города и уничтожая подходящие подкрепления? Ведь сунский флот, хоть и одержал крупную победу, сам по себе невелик и вряд ли сможет прикрыть всю Хуанхэ.
Затем кто-то заметил, что уже конец второго месяца, даже если начать мобилизацию немедленно, скоро наступит лето, а чжурчжэньская конница, хоть и не боится тяжёлых боёв, страдает от летнего зноя. Почему бы вместо летней кампании не подождать несколько месяцев, до осени?
Поначалу Лоуши ещё терпеливо объяснял, говорил о географии, о настроениях, о военной организации. Но с каждым разом возражения становились всё абсурднее, и он постепенно понял: объединить войска — можно, но десятилетиями складывавшаяся рознь между Восточной и Западной армиями уже стала фактом. Рассчитывать, что все забудут о выгоде своих группировок, — просто фантастика.
Все эти разговоры о двух Хуаях, о равнинах, об ожидании до осени — полная ерунда. Это просто Восточная армия не желает таскать каштаны из огня для Западной.
Гуаньчжун — вот истинно выгодная позиция, этого они разве не знают? А два Хуая — что это вообще такое? Разве не известно, что сеть рек и озёр в бассейне Хуайхэ — гиблое место для конницы?
Что касается равнины — на Центральной равнине стоит двухсоттысячная императорская гвардия Чжао Сун, объединившая силы на суше и на воде, бросившая все силы государства. Какая там равнина? Будто на гуаньсийских плато коннице негде развернуться!
И он же прямо сказал, что он, Ваньянь Лоуши, скоро умрёт и боится не дожить до осени, поэтому и приехал сюда. Этого они разве не знают? Почему бы тогда не предложить подождать до следующего года?
И как назло, Няньхань, то ли потому, что только что политически «подчинил» прямых потомков Агуды и не хотел слишком давить на Восточную армию, составлявшую их основу, то ли потому, что, достигнув такого крупного политического успеха, не желал больше рисковать в крупной военной авантюре, в этот момент повёл себя двусмысленно.
Но, с другой стороны, разве Лоуши мог отказаться?
Его здоровье не позволяло ждать. Это был его единственный шанс. Удастся — он оставит сыновьям заслуги на всю жизнь, добудет для Западной армии Гуаньчжун — почти идеальные земли, прибавит три десятых удачи к судьбе государства Цзинь. Ради общественного блага, ради личного, по своему характеру — как он мог отказаться?
Поэтому, не желая терять времени, немного подумав, Лоуши официально предложил: пусть главнокомандующим будет старший княжич Ваньянь Вобэнь или третий княжич Ваньянь Элидо. Можно даже разделить командование войсками Восточной и Западной армий, лишь бы обеспечить своевременное соединение и чтобы в решающем сражении он мог командовать.
Как только это предложение прозвучало, сопротивление резко пошло на убыль. А Няньхань, в конце концов, после долгих раздумий, решил довериться этому своему полководцу, который никогда его не подводил. Если Лоуши одержит победу на фронте, его, Няньханя, положение в тылу только укрепится.
Итак, как только высший центр власти Цзинь договорился, они наконец начали готовиться к выступлению по плану Лоуши, одновременно запуская в ход кое-какие другие механизмы для поддержки.
Оставим пока, что это за другие механизмы. Скажем лишь об одном неоспоримом факте: несмотря на то, что внутренняя политическая структура Цзинь была хаотична до такой степени, что сами они с трудом в ней разбирались, несмотря на то, что их культура была настолько отсталой, что всего за двадцать лет в верхах возник культурный разрыв между поколениями, их военная система по-прежнему сохраняла высокую эффективность, а их военные технологии ничуть не уступали любой другой державе того времени.
Это не софизм, это факт.
От тюрков до киданей, от киданей до чжурчжэней, а затем до монголов, включая полуторко-полумонгольского Тамерлана, — раз за разом этот неоспоримый факт проявлялся вновь и вновь.
Этим силам, этим «географическим молотам», было свойственно такое от природы. Соседствуя с мощными и процветающими цивилизациями, они в силу необходимости выживания вынуждены были сосредоточивать основные усилия на изучении и повышении своего военного уровня, пренебрегая всем остальным. А как только они накапливали достаточный военный потенциал и обретали необходимые военные технологии, они, словно кузнечный молот, обрушивались с диких земель на цивилизованные высоты! И затем с лёгкостью, используя свою закалённую в лишениях стойкость и жестокость, вкупе с этим высоким уровнем военной мощи, сокрушали стоящие на пути высокие цивилизации.
Но неизбежно, в процессе уничтожения высокой цивилизации они сами разлагались и поглощались всем тем, что эта цивилизация несла.
«Разлагались» — слово, может быть, не совсем точное. Ибо у них просто не было другого пути. Это было подобно тому, как вода течёт вниз, — своего рода закономерность. Просто этот процесс часто, из-за сопутствующих жестоких военных завоеваний, протекал особенно бурно. Многие цивилизации могли выдержать бедность, голод и невыносимое военное давление, но совершенно не выдерживали этой красоты и утончённости.
И тогда, в девяти случаях из десяти, они просто взрывались изнутри и гибли.
Те немногие, кому удавалось пережить это, уже и сами не могли толком сказать, к какому роду-племени они принадлежат.
Разумеется, это всё дела будущие. Вернёмся к настоящему. Как раз в то время, когда чжурчжэни, преодолевая все неблагоприятные обстоятельства, наконец решились на большое вторжение в Гуаньси, в южном Бяньляне с каждым днём становилось всё жарче.
Третий месяц весны, конечно, становился жарче, но ещё больше накалялись умы.
С тех пор как государь Чжао в очередной раз «с триумфом вернулся в Токио», прошёл почти месяц. И хотя эта сунско-цзиньская кампания была не столь впечатляющей, как предыдущая, она, без сомнения, была наилучшей со времён «Стыда Цзинкана». Ведь чжурчжэни не добились ровным счётом ничего и, оказавшись зажатыми у Тунгуаня, сами отказались от своих захватнических планов.
Все обсуждали, все гадали. И постепенно всё больше людей соглашались с мнением, что благодаря государю, которого называли «нынешним Чун Эром, возродившимся Гуан У-ди», Великой Сун больше не нужно бояться гибели и истребления. По крайней мере, можно вернуться на линию Хуанхэ и не спеша, спокойно строить планы.
Иными словами, земли к югу от Хуанхэ в безопасности! Токийская столица в безопасности!
Под влиянием этих настроений всё больше знатных и богатых семей возвращалось из Янчжоу, Наньяна и даже из Башу. Всё больше купцов стекалось с юга. Всё больше местных сановников, не теряя времени, стремились так или иначе заявить о себе в Токийской столице.
А государь Чжао, которого Ху Цюань, подражая тексту приветственного адреса при восшествии на престол, превознёс как «нынешнего Чун Эра, возродившегося Гуан У-ди», месяц спустя, видя, что чжурчжэни по-прежнему бездействуют, а лето уже близко, тоже понемногу начал успокаиваться и думать о покое.
Однако что интересно, это стремление к покою у государя Чжао проявлялось в том, что он начал всё активнее вмешиваться в повседневные государственные дела. Это было естественное стремление молодого государя в мирное время, поэтому канцлеры, хотя и считали, что государь несколько торопится, всё же старались ему содействовать.
— Восстановить мосты через Бяньхэ — это само собой. Несколько наплавных мостов там стоят, они неудобны ни для сухопутного, ни для водного сообщения. Но нельзя ли построить мосты повыше? — В зале Вэньдэдянь императорского дворца, после обсуждения канцлерами крупных вопросов, Чжао Цзю, специально пришедший с несколькими докладами, взял верхний и, посерьёзнев, обратился к одному из четырёх канцлеров, Чэнь Гую.
— Осмелюсь предположить, что государь хочет построить над Бяньхэ несколько высоких мостов, которые могли бы пропускать колёсные суда, чтобы облегчить в будущем проход флота? — Чэнь Гуй нисколько не удивился.
— Верно, — тут же кивнул Чжао Цзю.
— Не получится, — честно признался Чэнь Гуй. — Чтобы сделать такую высокую арку, мост должен быть невесть какой длины, да ещё четыре-пять таких мостов. На это уйдёт столько сил и средств, что проще прорыть за городом специальный канал для военных нужд.
— … Я понял, — смутившись на мгновение, Чжао Цзю быстро пришёл в себя. — Ещё одно дело: многие вернувшиеся в столицу жители обнаруживают, что их дома разрушены или заняты другими. Многие обращались ко мне с этим, и я надеюсь, что Кайфэнская управа сможет уладить это как следует.
Чэнь Гуй вздохнул с ещё большей досадой:
— Государь, тут «как следует» не получится. «Стыд Цзинкана», четыре года непрерывной смуты, и только в прошлом году Токийская столица начала понемногу успокаиваться. С разрушенными домами ещё можно разобраться — в Токио много пустых домов, можно их как-то распределить. А вот с занятыми домами сложно. То, что дома заняты, — это правда, но и те, кто их занял, в большинстве своём имеют разрешение от Токийского комиссариата обороны или от более позднего правительства. Как тут разобраться по справедливости?
При этих словах остальные канцлеры и стоявшие в зале важные сановники притихли. Во-первых, в этом деле действительно была юридическая коллизия, полная неразбериха. Во-вторых, те, у кого раньше были дома в Токио и у кого теперь есть силы и желание их требовать, — это либо вельможи и сановники, либо богатые и знатные семьи. А уж те, кто может дойти до государя Чжао с таким делом, — и говорить нечего.
— Господин Чэнь, вы меня неправильно поняли, — видя, что Чэнь Гуй в некотором замешательстве, Чжао Цзю поспешил, посерьёзнев, прояснить. — Под «как следует» я имею в виду такой порядок: сначала общественное, потом частное; сначала многие, потом единицы; сначала бедные, потом богатые. Если дом занят под общественные нужды — оборону, казармы, присутственные места, — то в первую очередь нужно учитывать общественные интересы. Если спор идёт между большим и малым количеством людей — в первую очередь обеспечивать жильём большее количество. Если уж совсем невозможно решить, то сравнивать, кто богаче, а кто беднее, и в первую очередь давать жильё бедным. Это не только моё мнение, но и мнение обеих гуйфэй. Вы действуйте по этим правилам. Если кто-то будет недоволен, пусть бьёт в вестовой барабан и приходит ко мне и обеим гуйфэй разбираться.
Чэнь Гуй, словно гора с плеч свалилась, а остальные важные сановники, переглянувшись, не проронили ни слова. Такое решение было слишком в духе государя.
— Ещё одно дело, — Чжао Цзю открыл третий доклад и продолжил. — Из Янчжоу поступило предложение перевезти вдовствующую императрицу и членов императорского рода обратно в столицу. Я считаю, что Токио ещё не совсем спокоен, и пока это невозможно. Что скажете?
Раз уж государь Чжао так сказал, кто мог что-то возразить? Не хватало ещё, чтобы в Токио стало ещё шумнее? Если вдовствующая императрица и члены рода вернутся, где их размещать, как размещать, какие церемонии — сплошная морока.
Это дело вынесли на обсуждение в зале только потому, что оно касалось вдовствующей императрицы, и нужно было соблюсти процедуру.
— Последнее дело. Правитель Цзянчжоу Хань Сяочжоу подал доклад, в котором говорит о двух вещах. Господа канцлеры, должно быть, уже знают? — Чжао Цзю открыл последний доклад и слегка понизил голос. — Что скажете?
В зале Вэньдэдянь воцарилась тишина. Все понимали, что вот он, самый важный пункт сегодняшнего обсуждения.
Надо сказать, что Великая Сун правила Поднебесной вместе с учёными мужами и чиновниками («ши дафу»), и, надо отдать должное, система экзаменов работала исправно. Поэтому для выходцев из небогатых семей стать столичными сановниками было не фантазией. К тому же смута конца Тан и эпохи Пяти династий и Десяти царств, когда, как говорится, «на улицах столицы переломали кости всем вельможам», оборвала роды знаменитых фамилий, и в эпоху Сун действительно не было системного воспроизведения феномена наследственной аристократии.
Но, с другой стороны, прошло уже более ста лет с основания государства. Хотя так и не сложились устойчивые классы и группы, всё же существовало несколько особых семей, которые смутно напоминали знатные роды эпохи Поздней Хань или прославленные фамилии Суй-Тан.
Например, род Люй, из которого происходил нынешний первый министр Люй Хаовэнь. Начиная с первого учёного Люй Мэнчжэна, это уже пятое поколение сановников, четвёртое поколение канцлеров.
Но род Люй, который передавал знания из поколения в поколение и не был слишком многочисленным, рядом с другой семьёй казался мелкой сошкой.
Да, это был род Хань из Сянчжоу, так называемый «Сливовый цвет» дома Хань. Этот род не только из поколения в поколение давал высших сановников, но и был в Сянчжоу первыми помещиками. К тому же, в отличие от конкурентов вроде рода Люй, они были особенно плодовиты, так что их потомство было многочисленным, они породнились с полстраны, не говоря уже о браках с императорским домом, и естественным образом стали местными лидерами в Хэбэе.
Если уж приводить не совсем уместный пример, эта семья смутно соединяла в себе черты знати ранней Хань, родовой знати поздней Хань, аристократии эпох Вэй-Цзинь и прославленных фамилий Суй-Тан.
Поэтому, если бы нужно было, следуя примитивной классовой теории в голове Чжао Цзю, выбрать внутри правительства Великой Сун соломенное чучело, олицетворяющее интересы крупных землевладельцев, консерваторов и тому подобных, чтобы по нему бить, то это, несомненно, был бы только род Хань. Никакой другой.
Но вот беда: разве оба берега Хуанхэ не потеряны? Разве Сянчжоу не в оккупации? В такой ситуации называть этот «Сливовый цвет» дома Хань, лишившийся большей части своей основы, представителем крупных землевладельцев было бы нечестно.
Однако, несмотря на это, Чжао Цзю действительно испытывал к роду Хань какую-то смутную настороженность и недовольство.
У этой настороженности и недовольства были конкретные причины. Надо знать, что род Хань, будучи родственниками императора и лидерами хэбэйских беженцев-учёных, всё это время находился в Янчжоу. Позже, когда он, Чжао Цзю, вернулся в старую столицу, род Хань, в силу своего положения, был вынужден поспешно вернуться, демонстрируя лояльность, но при этом слукавил перед всем миром и перед ним, государем Чжао. У рода Хань было многочисленное потомство, но тогда они отправили в столицу только пятую ветвь, самую младшую, породнившуюся с императорским домом, то есть двоюродных братьев того самого тела, в котором находился Чжао Цзю.
Эта ветвь, породнившись с императорским домом, фактически утратила возможность продвижения по службе и долгое время была чем-то вроде «домоседов-воров». Кроме как распоряжаться деньгами, обустраивать дом да заниматься торговлей, они ничего не решали.
Это обстоятельство, вместе с историей с Юэ Фэем, и было причиной того гнева, который Чжао Цзю тогда обрушил на того двоюродного брата.
Вернёмся к настоящему. Нынешний докладчик, Хань Сяочжоу, хоть и был по идее на одно поколение младше Чжао Цзю, был старшим внуком Хань Ци по прямой линии. Тот, кого вся Поднебесная по умолчанию прочила в канцлеры.
Неудивительно, что все господа канцлеры и важные сановники в зале притихли.
Этот старший внук рода Хань по прямой линии предложил в своём докладе две вещи:
Во-первых, государство потеряло оба берега Хуанхэ и не может быстро их вернуть. Похоже, противостояние правительства на Хуанхэ с чжурчжэнями затянется надолго. Но императорская гвардия требует огромных расходов. Поэтому он предлагает прекратить прежние временные меры и начать в Хэнани, несколько раз пострадавшей от военных действий, масштабные военные поселения («туньтянь»), чтобы содержать гвардейские войска.
Во-вторых, он, Хань Сяочжоу, сам просится на север послом в Цзинь. Не для того, чтобы, вопреки воле государя, заключать мир, а чтобы, пользуясь моментом, в резкой форме потребовать от чжурчжэней вернуть двух святых и множество захваченных вельмож, сановников и их детей.
Что сказать об этих двух предложениях?
Первое — банальность. Не нужно было Хань Сяочжоу об этом говорить, правительство уже начало этим заниматься. Это скорее стандартный, ни о чём не говорящий документ. Второе — вот где собака зарыта. Но оно вызывает у государя Чжао ещё большее раздражение.
На самом деле, по своему обычному нраву, прочитав этот доклад, Чжао Цзю, наверное, порвал бы его и пустил на растопку. Но сейчас он колебался. Потому что Хань Сяочжоу был лидером хэбэйских беженцев-учёных, а также лидером тех учёных, которые остались в Хэбэе и были вынуждены чжурчжэнями поступить на службу. В такой момент нужно было учитывать политический эффект.
— Первое — можно принять, второе… — после долгого молчания в зале наконец заговорил первый министр Люй Хаовэнь. — Пожалуй, тоже можно?
— Первое — можно принять, а второе я считаю слишком поспешным и неприемлемым! — едва господин Люй высказался, не дав государю Чжао и рта раскрыть, вдруг выступил вперёд дворцовый цензор Ваньци Шэнь. С праведным видом, поочерёдно поклонившись государю и первому министру, он поспешно возразил, прямо опровергая Люй Хаовэня. — Чжурчжэни хоть и отступили в этот раз, но не потерпели серьёзного поражения. О каком же «пользуясь моментом» может идти речь? К тому же государь дал клятву вернуть оба берега Хуанхэ и не заключать мира с чжурчжэнями. Если сейчас отправиться к ним с требованием вернуть двух святых, а они, пользуясь случаем, предложат мир? Тогда государь окажется в затруднительном положении, между долгом и сыновней почтительностью. Поэтому я считаю, что ни в коем случае нельзя отправлять посольство на север!
При этих словах несколько канцлеров и министров, явно с облегчением вздохнув, поспешили выступить в поддержку. Нашлись и те, кто говорил, что можно заранее предупредить Хань Сяочжоу твёрдо стоять на своём и, если противник предложит что-то лишнее, просто отказаться от переговоров. Но такое предложение, конечно, не находило отклика. Ведь с положением Хань Сяочжоу, если бы это посольство удалось, он стал бы либо канцлером, либо министром. Кому же охота, чтобы он здесь появился?
Все они с государем от Хуайхэ до Наньяна, от Наньяна до Токио, с трудом добились спокойствия. С какой стати ты, Хань Сяочжоу, выскакиваешь сейчас с одним докладом и хочешь обойти всех?
Потому что твоя фамилия Хань? Можно, конечно, но, к сожалению, позиция государя в отношении контактов с чжурчжэньскими послами ясна. И фамилия Хань тут не поможет.
— Вы все совершенно правы. Действительно, посольство не нужно, — дождавшись, когда обсуждение утихнет, Чжао Цзю, слегка приободрившись, подвёл черту и тут же перешёл к тому, что его действительно волновало. — Однако доклад правителя области напомнил мне о другом. В прошлом году, говорят, чжурчжэни проводили экзамены… заставляли многих книжников сдавать их под угрозой оружия, а потом назначали на должности. Что скажете? Нужно определить наше отношение к хэбэйским учёным.
Надо сказать, что то, о чём говорил Чжао Цзю, было правдой. Действительно, заставляли под угрозой оружия сдавать экзамены, а потом назначали. Но это были не общецзиньские экзамены, а местная инициатива «западного правительства» Няньханя. И назначения тоже были в пределах подконтрольной Западной армии территории. Сразу видно, что это дело рук Ваньянь Сииня.
Когда результаты этих экзаменов были объявлены, некоторые из попавших в списки почувствовали себя опозоренными и всё время пребывали в унынии. А позже, когда в этом году река оказалась под контролем сунских войск, некоторые из них, служившие чиновниками у реки, целыми семьями бежали на юг, и только тогда об этом узнали.
— Я считаю, что нельзя считать таких людей врагами, — выйдя вперёд, заявил заместитель главы Объединённого управления Сюй Цзинхэн. — У кого нет семьи? Чжурчжэни приставляли нож к горлу, хэбэйские учёные были подобны тем, кого гонят в бой палками. В такой ситуации, когда они оказываются на поле боя и сражаются друг с другом, конечно, нет слов. Но объявлять их за это преступниками — было бы просто смешно.
Чжао Цзю тяжело кивнул. Раз он отказал Хань Сяочжоу в поездке на север, значит, нужно было дать хэбэйским учёным какой-то чёткий сигнал через другие каналы. К тому же он и сам считал, что нельзя так легко объявлять людей сунскими предателями. Просто он не мог придумать, как это обосновать юридически.
— Государь, — тут, не уходя, снова подал голос Ваньци Шэнь. — Это дело не только объяснимо по человеческим соображениям, но и с точки зрения закона тоже есть обоснование, не противоречащее прежнему указу государя с Хуайхэ. Надо понимать, что в то время, когда два берега были захвачены, эти люди были простыми жителями…
— Я понял, — тут же осенило Чжао Цзю. — Когда два берега были захвачены, они не были чиновниками, они были простыми жителями, и на них не может лежать никакой ответственности. Если уж есть на ком её искать, так это на правительстве, которое первым предало хэбэйских учёных и простой народ. А если в этом деле и есть вина, то она целиком лежит на тех государственных мужах времён Цзинканя, а не на них. Поэтому нельзя считать их врагами-предателями. Будем, как сказал господин Сюй, считать их заложниками, которых держат под угрозой! А тех нескольких учёных, что перебежали к нам, нужно достойно устроить.
Получив такое разъяснение, по идее, все должны были бы воодушевиться. Но, неизвестно почему, многим в зале стало как-то неловко. Скорее всего, при словах «государи эпохи Цзинканя» они смутились.
Кто из стоящих здесь не был государевым слугой в эпоху Цзинканя? И государь Чжао только что отказался от предложения вернуть двух святых, а теперь говорит, что кто-то виноват. Как тут вставить слово?
А Чжао Цзю, спохватившись, вздохнул про себя, понимая, что в последнее время он стал слишком тороплив. Но его сердце никак не могло успокоиться по какой-то причине. Так было под Новый год, так и сейчас, после возвращения, он надеялся понемногу утихомириться, но из-за другого обстоятельства стал ещё более суетлив.
Как бы там ни было, сегодняшние дела уладили, и Чжао Цзю собрался возвращаться в гарем.
Однако, когда он поднялся и направился к боковой двери из зала Вэньдэдянь, то увидел, что Ян Ичжун неизвестно когда и как уже стоял на одном колене за порогом боковой двери, держа в руках какой-то доклад.
Место было крайне странное. Обычно доклады от командующих не касались военных дел — серьёзные военные сводки шли через Военный совет. Поэтому даже самый важный доклад от командующего не стоило подавать в такой момент. А если этот доклад действительно был настолько важен, что требовал внимания канцлеров и других сановников, почему бы не войти прямо в зал и не передать? Зачем останавливаться в таком месте, где его не могут видеть сановники?
С каким-то странным предчувствием Чжао Цзю подошёл, взял доклад, взглянул на него и слегка пошатнулся. Затем, бросив Ян Ичжуна, он вернулся обратно в зал и окликнул уже собиравшихся расходиться канцлеров и важных сановников.
— Государи мои, — Чжао Цзю, не меняясь в лице, стоял с этим докладом на возвышении и спокойно произнёс. — Командующий Ли Цюн прислал доклад. Говорит, что к реке внезапно прибыл чжурчжэньский посол и привёз с собой письмо. Это личное письмо от четвёртого княжича Учжу ко мне. Он пишет, что, мол, они с ним несколько раз сходились в бою и хоть и враги, но он считает меня героем и чуть ли не заочным другом. Поэтому он, по своей инициативе, уже убедил чжурчжэньских вельмож и готов без всяких условий вернуть через реку на родину мою родную мать, вдовствующую императрицу Сюаньхэ, и нескольких принцесс, дабы я мог исполнить сыновний долг… И просит прислать за ними. Что скажете?
В зале на целых семь-восемь вдохов воцарилась мёртвая тишина. Затем Люй Хаовэнь, первым придя в себя, с достоинством поклонился:
— Государь, это дело касается сыновней почтительности, и пренебречь им нельзя. Я полагаю, можно отправить послом Хань Сяочжоу. Во-первых, встретить вдовствующую императрицу, а во-вторых, показать хэбэйским учёным и народу, что мы не оставляем Хэбэй!
Чжао Цзю медленно кивнул, не изменившись в лице ни на йоту. В глазах сановников он был точно таким же, как год назад.
http://tl.rulate.ru/book/170669/27301287
Готово:
