Глава 211. Множество маленьких проблем
Перед новогодними праздниками в новом выпуске официального правительственного вестника («дибао»), выпущенном Ведомством приёмов, был опубликован список всех «патриотов и верноподданных», приобретших так называемые государственные облигации.
Надо сказать, что Ваньци Шэнь всё же несколько переоценил государя Чжао. Чжао Цзю не стал говорить прямо на том совещании не из каких-то опасений, а потому что сам не был уверен в успехе этого дела. А когда обнаружил, что бумаги продаются хорошо, то, не заботясь больше о приличиях, просто выложил всё наружу.
Без сомнения, как только вестник попадёт в руки и будет переписан гражданскими и военными сановниками, региональными канцлерами-наместниками и военачальниками, это дело станет известно всей Поднебесной.
Впрочем, до того как вестник разошлют, в самой Токийской столице уже разразился скандал. Несколько цензоров и многие другие столичные чиновники сочли, что поступок государя роняет достоинство правительства и самого государя-отца. Даже при острой необходимости, даже учитывая притчу о Цзы Гуне, выкупающем рабов, следовало бы, чтобы эти люди сами вызвались помочь, а государь потом, сейчас или в будущем, пожаловал бы их соответствующей наградой, а не выдавал долговые расписки, как при обычном займе у частных лиц.
А другая группа, представленная такими новоиспечёнными цзиньши, как недавно поступивший в Военный совет Ху Цюань, тоже высказывалась резко, полагая, что поступок государя равносилен публичному раскрытию финансового положения правительства, что может дать лазейку всяким недобросовестным элементам внутри и снаружи.
Но различные доклады хлынули в Академию Чунвэньюань и, не дойдя до государя, наткнулись на его открытый указ: поскольку государство всё ещё находится в состоянии войны, все дела следует вести по упрощённой схеме, не заниматься пустыми церемониями. Поэтому в конце этого года и на Новый год следующего никаких торжественных приёмов не будет. Мало того, с сегодняшнего дня, за исключением необходимого дежурного персонала, все столичные учреждения официально закрываются на каникулы до окончания праздников. Так что все эти доклады были поданы впустую.
В конце концов, все знали, что нынешний государь и первый министр — люди занятые. Если шесть-семь дней не будет утренних совещаний, это дело, скорее всего, тихо забудется. Важных государственных и военных дел хватает.
Однако тут из дворца посыпались новые указы. Среди них был один, гласивший, что на следующий день, двадцать шестого числа двенадцатого месяца, государь лично покинет дворец и посетит Тайсюэ, дабы выразить своё уважение оставшимся в столице на Новый год тайсюэским студентам.
Как только эта весть разнеслась, некоторые, по недомыслию, решили, что это просто соблюдение этикета. Но кое-кто смекнул, что это редкая возможность и в Тайсюэ можно будет подать увещевание.
— Выходит, «вестник» всё ещё трудно печатать?
В то утро, подойдя к Тайсюэ, к воротам перед главным залом, где совершались жертвоприношения Конфуцию, где уже собралось несколько сотен тайсюэских студентов и молодых чиновников, а латники выстроились в ряд, государь Чжао, остановившись у входа во двор, всё ещё обсуждал с сопровождавшими его сановниками другие дела.
— Да будет известно государю: печатать-то можно, но сейчас нет необходимости, да и правительству не следует тратить казну на такие вещи, — на этот вопрос, на который лучше всех мог ответить, естественно, начальник Ведомства приёмов Чжай Жувэнь, первым, однако, вступился канцлер Чэнь Гуй, сопровождавший государя в качестве главы Кайфэнской управы, ибо он больше всех любил отвечать на вопросы о технологии. — Ваш слуга ещё помнит, как в Наньяне государь спрашивал о подвижном шрифте и о Шэнь Ко и Би Шэне. Сейчас я выяснил: подвижной шрифт действительно существует, Шэнь Мэнси (Шэнь Ко) записал это чётко, и я тоже считаю, что это осуществимо. Но осуществимо — не значит уместно. Я подробно расспрашивал торговцев: все они говорят, что подвижной шрифт по-прежнему даёт много ошибок, качество печати плохое, и в народе, и в казённых местах по-прежнему используют в основном ксилографию. А «вестник», согласно прежнему распоряжению государя, должен выходить раз в шесть дней, соответствуя трёхдневному циклу совещаний в зале Вэньдэдянь. Времени в обрез, где уж тут ксилографию успеть?
— Господин канцлер Чэнь говорит верно, — подхватил следовавший за ними начальник Ведомства приёмов Чжай Жувэнь. — К тому же государь возложил выпуск «вестника» исключительно на наше Ведомство и установил множество правил. Как же мы, ваши слуги, можем не стараться изо всех сил? К счастью, только ключевые учреждения в Токийской столице и посланцы и военачальники во всех округах должны получать официально переписанные экземпляры. В Ведомстве приёмов людей хватает, чтобы справиться, и нет нужды прибегать к печати.
Чжао Цзю слегка покачал головой, собираясь что-то сказать, но, увидев, что впереди уже большой двор Тайсюэ, отложил эти мысли и, поднявшись по ступеням, вошёл. Множество сопровождавших его важных сановников тоже притихли и, выпрямившись, последовали за государем.
А едва они вошли во двор, все увидели впереди государя в алом халате, с твёрдой крылатой шапкой-футоу и золотым поясом, а за ним — более десятка сановников в пурпурных и алых одеяниях, и множество дополнительно вошедших латников в доспехах. Пурпурный и алый цвета, металл доспехов засверкали на солнце. Во дворе сначала поднялся шум, потом воцарилась торжественная тишина.
Когда государь и важные сановники поднялись на ступени перед главным залом и остановились, несколько сотен человек под предводительством ректора Государственного училища Чэнь Гунфу, сложив руки, отвесили поклон. Затем все, согласно заранее переданному из дворца требованию, расселись по заранее расставленным во дворе местам. По системе «трёх школ» тайсюэские студенты были кандидатами в чиновники, и между ними и государем действовал ритуал «государь и подданный». Когда все уселись, это напоминало встречу государя с подданными.
Что касается того, что за спиной государя Чжао, на возвышении, где стояло его кресло, находился главный зал с деревянной статуей господина Куна (Конфуция), — Чжао Цзю, конечно, не придавал этому особого значения. Он уже проводил утренние приёмы и в даосских храмах, и в буддийских, перед ликами Дао-цзу и Будды. Так что теперь самое время добавить к этому списку главный зал Тайсюэ и деревянную статую господина Куна — глядишь, и достижение.
— Все вы, государи мои, — опора государства, — не глядя на статую за спиной, Чжао Цзю, усевшись, заговорил прямо под солнцем, медленно и веско. — А я сегодня здесь по двум причинам. Во-первых, близится Новый год, многие из вас далеко от дома, и я специально пришёл выразить вам своё уважение. Во-вторых, Тайсюэ — это кузница кадров для государства, но по установленным правилам, чтобы стать чиновником, нужно сдать экзамены. К тому же у меня полно государственных и военных дел, и встретиться с вами, побеседовать и обсудить дела крайне трудно. Поэтому сегодня, когда мы встретились, государь и подданные должны поговорить начистоту. У кого есть вопросы или сомнения — поднимайте руку, я буду выбирать и отвечать. Если только ваши речи не будут крамольными или не коснутся государственных и военных тайн, я постараюсь выслушать и ответить каждому... и так до самого заката.
На возвышении и внизу поднялся лёгкий шум. Сопровождавшие важные сановники тоже опешили. Но после этого шума внизу все пришли в неописуемый восторг.
— Начинайте! — когда шум стих, Чжао Цзю, усилием воли убрав с лица свою привычную на утренних приёмах маску бесстрастия, слегка улыбнулся.
Однако в этом восторге многие тайсюэские студенты, наоборот, растерялись. Хотели поднять руку, но боялись, да и не знали толком, о чём спрашивать.
Но тут среди сидевших внизу нашёлся один человек, который, ничуть не смущаясь, тут же поднял руку.
Чжао Цзю, увидев его, невольно рассмеялся.
Это был ректор Государственного училища Чэнь Гунфу.
Надо сказать, что с того самого дня, как он выбрался из колодца, Чжао Цзю правил уже более двух лет. Хотя авторитет его рос, а участие в государственных и военных делах становилось всё более активным, поначалу он был сущим слепцом, глухим и невеждой. Он не знал ни сунских порядков, ни того, как назначать людей и вести дела. Он лишь изо всех сил старался удержать при себе таких прославленных в истории полководцев, как Хань Шичжун и Чжан Цзюнь, кое-как выдвигал полезных людей вроде Чжан Цзюня, Чжао Дина, Линь Цзинмо, Ху Иня, и изо всех сил старался согласовывать кандидатуры канцлеров.
Поэтому в течение довольно долгого времени, вплоть до самого последнего времени, основная масса текущих государственных дел по-прежнему лежала на канцлерах. У государя не было ни способностей, ни желания лично во всё вмешиваться. А это приводило к тому, что, за исключением отдельных приближённых и тех, с кем он часто общался лично, многих важных сановников он знал только по именам, да и то иногда приходилось наскоро справляться об их послужном списке.
Но, по правде говоря, винить его особо не в чем. Взять хотя бы этого ректора Государственного училища Чэнь Гунфу. По идее, эта должность, отвечающая за образование во всей стране, была чрезвычайно важна. А в условиях, когда «закон трёх школ» формально не был отменён, это была ещё и ключевая позиция, непосредственно влиявшая на отбор кадров для правительства.
Но не стоит забывать: до того как этим летом государь Чжао и господин Люй затеяли тот разговор и решили провести благодетельные экзамены («энькэ»), Тайсюэ вообще было заброшено. С какой стати Чжао Цзю было интересоваться, как зовут человека на этой должности и каково его происхождение? На самом деле, этот Чэнь Гунфу был назначен на эту, по сути, синекуру ещё в бытность их на Хуайхэ. В Наньяне Чжао Цзю видел его несколько раз, но относился к нему как к прохожему. Только вчера от всезнайки Ян Ичжуна он узнал его имя и кое-какие скудные сведения о происхождении.
Однако этот Чэнь Гунфу произвёл на Чжао Цзю хорошее впечатление. В тот момент, когда студенты растерялись, он первым поднял руку — это было похоже на поведение настоящего наставника. Если бы Чжао Цзю не знал наверняка, он бы почти подумал, что этот человек — подставной.
— Господин Чэнь, прошу вас, — Чжао Цзю, конечно, не мог не оказать ректору Чэню уважения.
— Государь, — Чэнь Гунфу встал и, сложив руки, поклонился. — Простите мою дерзость. Поведение государя сегодня, должно быть, подражает древнему обычаю обсуждения государственных дел в деревенской школе в эпоху Вёсен и Осеней. Это поистине деяние, достойное мудреца, и, кажется, даже больше соответствует духу совершенномудрых, чем «лекции у трона». И хотя я — назначенный правительством чиновник, мне тоже хотелось бы поучаствовать. Лишь прошу государя разрешить мне не соблюдать ритуал доклада, а считать это обсуждением дел в училище.
Чжао Цзю, конечно, не знал, что это за «обсуждение дел в деревенской школе в эпоху Вёсен и Осеней», но он понял, что собеседник подыскал высокий конфуцианский прецедент, и проникся к нему ещё большей симпатией. Он тут же ответил:
— Само собой разумеется. Господин Чэнь, говорите прямо, не думайте о своём чине.
— Государь, — Чэнь Гунфу, услышав это, вдруг посерьёзнел. — Осмелюсь спросить: почему в Тайсюэ по-прежнему господствует Новое учение князя Шу (Ван Аньши)? Новое учение говорит лишь о пользе и выгоде, а сам Ван Аньши открыто называл Фэн Дао, который в эпоху Пяти династий служил «четырём фамилиям и восьми государям», «наилучшим образом умевшим избегать смуты и сохранять себя». Разве такие речи побуждают гражданских и военных чиновников к твёрдости духа и верности? Разве они не заставляют высших сановников утратить подобающий подданным путь служения государству с верностью и преданностью? Соответствует ли это великой цели борьбы с чжурчжэнями?
Лицо государя Чжао оставалось бесстрастным. Он слегка кивнул... Однако, честно говоря, его сразу же застали врасплох этим вопросом. Ну и тип, совсем не разбирается в обстановке.
http://tl.rulate.ru/book/170669/26551501
Готово:
