Глава 173. На заре миную гору Лишань
Неожиданная демонстрация ответственности со стороны Люй Хаовэня, приведшая к обоюдному поражению, заставила Чжао Цзю многое переосмыслить.
Он понял, что до возможности делать всё, что заблагорассудится, ещё далеко. И что эта чиновничья корпорация, которая в Наньяне не сыграла решающей роли и даже начала его раздражать, вовсе не является его врагом.
Одним словом, им всё равно придётся как-то сосуществовать дальше. Разойтись они не могут, да и незачем. Мы все — Адам и Ева, зачем же нам причинять друг другу боль?
Фактически, и недавняя буря вокруг покаянного указа, и предыдущий спор о перемирии — всё это можно рассматривать как взаимное прощупывание почвы после возвращения из Наньяна в Восточную столицу, попытку определить для себя новые роли.
Первый раунд остался за Чжао Цзю, и его авторитет, несомненно, вырос.
Второй же упёрся в самую суть, в принципы «отношений между государем и подданными». Стороны, слегка прощупав дно, вовремя остановились.
Но, как это ни странно, после того собрания, когда стороны вступили в период охлаждения, дела вдруг сдвинулись с мёртвой точки. Произошла совершенно невероятная вещь: Юэ Фэй одним махом подавил мятеж. Его донесение о победе прибыло в столицу одновременно с прошением наложницы Пань о разрешении присоединиться к императорскому кортежу.
Военный совет даже не смел поверить!
Мятеж в Цзяннине, который почти полгода создавал серьёзные политические, военные и экономические препятствия для возрождения Великой Сун, закончился на пятый день после того, как части Юэ Фэя переправились через реку.
А военное донесение Юэ Фэя было написано предельно честно и просто:
В день переправы — бой с противником у посёлка Шибу, к востоку от города Цзяннинфу, на берегу реки. Победа. На следующий день — большое сражение у горы Цзяншань (она же гора Чжуншань). Снова победа. День отдыха. Ночной штурм Цзяннина. Взятие города. Наутро командующий Чжан Сянь из его частей, преследуя противника, настиг его у горы Нютоушань к юго-западу от города, захватил главаря мятежников Ван И и принял капитуляцию более десяти тысяч мятежников.
Получив это донесение, Военный совет выразил осторожные сомнения.
Осторожные — потому что они понимали: боеспособность цзяннинских мятежников не могла быть высокой. Если воевать с ними методично, по всем правилам, эта разношёрстная толпа не могла быть соперником отборным гвардейцам из частей Юэ Фэя, прошедшим кровавые бои с чжурчжэнями.
Но проблема была в другом: за сто с лишним лет существования династии Сун появлялись ли такие военачальники и такие войска, которые воевали бы просто, методично, без лишних телодвижений и дополнительных условий?
Ди Цин?
Ди Цин, будучи главой Военного совета, тоже пускался в политические авантюры. Слова Вэнь Яньбо, конечно, были отвратительны, но в тех событиях, что их породили, генерал Ди был не так уж и чист.
Хань Шичун?
Этот тип только что в Хуайси проводил принудительную мобилизацию и едва не вызвал народные волнения.
Так что же, не нужно было задержаться на несколько дней в благодатных юго-восточных землях? Не нужно было, чтобы вдовствующая императрица из Янчжоу раздала награды? Не нужно было дождаться, пока Люй Ихао вступит в должность и скоординирует действия союзных войск и снабжение? Просто переправиться, повоевать, взять город, догнать врага — и всё?
Не только Военный совет, даже Чжао Цзю, хоть и знал, что это правда, считал это донесение верхом абсурда. Вспомнить только, как он сам, в тоске и одиночестве, ночью скакал в Цзиньгоу, рискуя головой, нёс отрубленную голову, переправлялся через Хуайхэ. Кому было легко? Каждый раз приходилось рисковать жизнью!
Знать, что это правда, и всё равно считать это неправдоподобным — разве это не абсурд?
Тем более на фоне того, что вытворял Цюй Дуань.
Поэтому государь Чжао, пребывая в редком для себя состоянии душевного подъёма, с одной стороны, издал указ о награждении Юэ Фэя, а с другой — приказал Люй Ихао как можно быстрее навести порядок на юго-востоке и отправить с частями Юэ Фэя в Восточную столицу те товары из Лянчжэ и Фуцзяни, которые были заблокированы войной.
Одновременно он, разрешив наложнице Пань прибыть в столицу, отправил главу Цензората Ху Иня специальным посланником на запад, к Юйвэнь Сюйчжуну и тамошним военачальникам. Это было и желанием помочь Ху Иню выйти из того неловкого положения, в котором он оказался после истории с покаянным указом, и необходимостью принять окончательное решение по ситуации в Гуаньчжуне.
Надо понимать, что не только на юго-востоке всё уладилось. Несколько дней назад из Башу, где находился Чжан Цзюнь, пришла хорошая весть. По его словам, финансовые реформы, предложенные Чжао Каем и одобренные при дворе, дали удивительный эффект. Чжао Цзю теперь уже начинал немного понимать суть этих реформ. Раньше правительство Великой Сун, при всём экономическом развитии, стремилось к контролю над государственным сектором, по крайней мере, в таких сферах, как чай, соль, вино, квасцы, медь и железо, чтобы обеспечить государственную монополию. Но из-за этого контроля реальный рыночный спрос в таких отдалённых местах, как Башу, намного превышал официальные квоты. А реформа Чжао Кая, учитывая острую нехватку средств в центре, предлагала полностью открыть рынок, чтобы извлечь максимальную финансовую выгоду из этих монопольных отраслей.
В результате за один год во всём регионе Башу только на чае удалось получить дополнительно около миллиона связок монет. Миллион связок — для довоенных доходов Сун, исчислявшихся сотнями миллионов, это была мелочь. Для нынешних доходов Башу и юго-востока, исчислявшихся миллионами, это тоже, казалось бы, небольшая цифра. К тому же, чтобы реформа Чжао Кая дала полный эффект, нужно было время, чтобы завершился финансовый цикл.
Но самое главное было в другом: благодаря реформам Чжао Кая и единому давлению Чжан Цзюня, поощряя чайных торговцев к меновой торговле на лошадей, из поперечных хребтов и северо-западных тибетских земель за первый же год удалось выменять больше десяти тысяч лошадей!
В такой ситуации, не говоря уже об эффективности переброски средств из пополнившейся казны Башу (которую, конечно, выгоднее всего было бы использовать в самом Гуаньчжуне), один только вопрос переброски и распределения боевых коней делал решение этой застарелой проблемы в Гуаньчжуне неотложным.
Ху Инь не был глуп. При всей своей чрезмерной прямолинейности, он прекрасно понимал, что эта поездка на запад — и проявление заботы государя, и важное государственное дело. Поэтому на следующее же утро после получения указа, едва открылись городские ворота, он вместе со своим заместителем Ваньци Шэнем, тремя-пятью писцами из Объединённого управления, десятком слуг и двадцатью солдатами, выделенными из Средней армии, отправился на запад.
Первая половина пути была обычной, привычной.
«Обычной, привычной» — это, впрочем, тоже было необычно. Просто Ху Инь и другие уже привыкли к таким пейзажам в окрестностях Восточной столицы. Военные поселения, строящиеся вдоль Хуанхэ укреплённые городки, повсюду военные и их семьи, да беженцы, нескончаемым потоком прибывающие из Хэбэя.
Местные жители Хэнани, ушедшие на юг, и хэбэйские беженцы, спустившиеся на Срединную равнину ещё в прошлые годы, возвращаться на линию фронта вовсе не желали.
Поэтому первые сотни ли пути были проникнуты особой атмосферой военного управления и тем специфическим послевоенным запустением.
Всё это было слишком похоже на Восточную столицу и заставляло группу Ху Иня, вздыхая, предаваться невесёлым мыслям.
Однако эта тревога быстро исчезла. Потому что, миновав заставу Сышуй и вступив в земли Западной столицы, Ху Минчжун и его спутники онемели. Западная столица Лоян тоже пострадала от военного лихолетья, тоже была пустынна. Но если к востоку от заставы Сышуй в этом запустении ещё теплились следы человеческой жизни, чувствовалось какое-то движение к восстановлению, то здесь запустение было каким-то жутким, серым, беспросветным.
Древняя столица, стоявшая тысячу лет, ещё в конце Цзинканя и начале Цзяньяня, в ответ на ожесточённое сопротивление братьев Чжай и других лоянских добровольцев, подверглась жестокой карательной акции чжурчжэней: город сожгли, население вырезали.
Сердце процветающей Великой Сун было предано огню.
А потом, во время двух крупных вторжений, главные силы чжурчжэней дважды проходили через эти места, и здесь произошло несколько кровопролитных сражений. Можно было себе представить, что, когда война вспыхнет снова, этот ключевой пункт, лишённый целостной системы укреплений, вновь подвергнется масштабному разорению.
Поэтому не только разбежавшиеся жители Лояна не желали возвращаться, но и хэбэйские беженцы обходили это место стороной. Местные гарнизоны тоже сосредоточились на строительстве укреплённых убежищ в горах вокруг Лоянской равнины, готовясь к будущим набегам.
И некогда бывшая центром Поднебесной Лоянская равнина погрузилась в какое-то неестественное, мёртвое оцепенение.
Всё, что видели по пути Ху Инь и его спутники, — поля, заброшенные годами, где уже невозможно было различить межи; пустые города, в которых, кроме редких гарнизонов, не было ни души; свиньи и овцы, которых выращивали солдаты, свободно бродили по зданиям уездных училищ и храмов. Когда же они добрались до самого Лояна, то увидели, что некогда величественные дворцы и знаменитые памятники окончательно обветшали. Здесь не было даже свиней и овец, только дикие звери бродили по улицам — не похоже это было на человеческое жильё.
Потрясённые до глубины души, Ху Инь и другие всё же решили посетить восемь императорских гробниц династии Чжао, чтобы поклониться предкам. Но их остановили местные ветераны, посланные Ню Гао и заранее предупреждённые. Оказалось, что во время вторжения чжурчжэни, следуя суеверной логике того времени, разграбили усыпальницы Чжао. А Люй Цин, который изо всех сил старался их защитить, вместе со своим отрядом не раз вступал в бои с пытавшимися поживиться на кладбище чжурчжэнями, грабителями и добровольцами. Место это было завалено костями и превратилось в гиблое.
К тому же государь Чжао и центр не раз издавали ясные указы: во время войны не обращать внимания на гробницы, а после смотра в Хэине велели лоянским гарнизонам в первую очередь заботиться о строительстве своих убежищ, а не о расчистке кладбища. Поэтому это место давно пришло в полный упадок и было временно оцеплено сунскими войсками.
Услышав это, Ху Инь залился слезами. Даже Ваньци Шэнь был потрясён до глубины души. Стиснув зубы, они поспешили дальше на запад, словно спасаясь бегством от этого ужаса.
Благодаря такой скорости, напоминающей бегство, в конце четвёртого месяца глава Цензората Ху Инь миновал Тунгуань, вступил в Гуаньчжун и в Чанъани встретился с другим канцлером, Юйвэнь Сюйчжуном.
Но к этому времени ситуация снова изменилась. Позиция Юйвэнь Сюйчжуна была уже совершенно ясна.
— Господин Ху, вам незачем ездить по округе и разбираться. Цюй Дуань давно уже перешёл все границы и более не может быть использован. Возвращайтесь-ка лучше в Восточную столицу с докладом.
— Что вы имеете в виду, господин Юйвэнь? — Ху Минчжун остолбенел.
Он имел на то полное право. Даже Ваньци Шэнь был озадачен.
Надо понимать, что затянувшаяся неразбериха в Гуаньчжуне объяснялась, с одной стороны, исключительно высокой боеспособностью стоявшей там Западной армии чжурчжэней, из-за чего войска постоянно терпели поражения и обстановка ухудшалась, не позволяя развернуть работу. С другой стороны, Юйвэнь Сюйчжун, прибыв в Гуаньчжун, всё время твердил, что нужно давать свободу и относиться снисходительно к военачальникам на передовой, что явно расходилось с желанием центра приструнить Цюй Дуаня.
Иными словами, до сих пор именно Юйвэнь Сюйчжун был фактическим защитником Цюй Дуаня.
А теперь, когда Ху Инь и другие прошли через Западную столицу и воочию увидели эту страшную картину войны, когда «заброшенные пруды и одинокие деревья, кажется, всё ещё стыдятся говорить о войне», они всё больше склонялись к мысли, что не стоит слишком сурово судить фронтовых командиров за их самоуправство и неприятный характер. Главное — их реальная боевая эффективность. Одним словом, пройдя этот путь, Ху Минчжун и его спутники постепенно меняли свои взгляды и начинали понимать позицию Юйвэнь Сюйчжуна.
Поэтому, встретившись и услышав, что господин Юйвэнь вдруг полностью изменил свою позицию, они, естественно, были озадачены.
— После этой кампании Цюй Дуань воспользовался случаем и подчинил себе все остальные части в Гуаньчжуне, — Юйвэнь Сюйчжун, сидевший в зале чанъаньской управы, с осунувшимся лицом, поглаживая бороду, вздохнул. — Это бы ещё ладно. Он и после прошлогодней кампании так делал. Это, можно сказать, старая, дурная армейская традиция. В смутное время у людей просыпаются амбиции. К тому же на этот раз он поставил меня в известность, прислал бумаги. А Ван Шу, управляющий округом, который, будучи его прямым начальником, потерпел поражение, всё это время находится в его штабе...
— Выходит, формально он не нарушил устава? — осторожно вставил сидевший ниже Ваньци Шэнь. — Может, он просто тайно притесняет управляющего Вана?
— Если бы только это, — покачал головой Юйвэнь Сюйчжун. — На самом деле и в центре, и здесь все знают, что я всегда считал: наша политика «контроля над военными гражданскими чиновниками» зашла слишком далеко. В такое трудное для страны время она просто неуместна. Нужно давать больше власти военачальникам, понимающим в военном деле, а гражданским чиновникам, не смыслящим в войне, спокойно сидеть в тылу и заниматься снабжением. То, что Ван Шу проиграл сражение, а Цюй Дуань, может, и позволяет себе лишнее, — это можно списать на отвратительный характер последнего.
— Тогда в чём же дело?
— Несколько дней назад мой помощник вернулся из штаба Цюй Дуаня и сообщил мне одну вещь. Управляющий округом Ван Шу, похоже, находится под домашним арестом.
— С чего вы взяли? — тут же спросил Ху Минчжун.
— Потому что, когда мой помощник, будучи моим посланцем, прибыл в штаб Цюй Дуаня, тот прямо заявил: управляющий Ван проиграл сражение и опозорил страну, не лучше ли его казнить, дабы успокоить Поднебесную, — лицо Юйвэнь Сюйчжуна было мрачнее тучи.
— ... — Ху Инь потерял дар речи.
— Это не самоуправство, — опешив, выпалил Ваньци Шэнь. — Это мятеж! С каких это пор командующий, правитель области, может казнить управляющего округом?
http://tl.rulate.ru/book/170669/25796831
Готово:
