Глава 172. Боюсь, как бы лодка не перевернулась (продолжение)
Эти искушённые политики при дворе мыслили абсолютно верно.
Чжао Цзю на самом деле было глубоко плевать на это марионеточное Ци. Появление таких жалких комедиантов с самого начала входило в его «планы». Он не собирался предпринимать из-за них какие-то дополнительные политические или военные демарши и даже считал, что это дело менее важное, чем фортификационные работы по укреплению Восточной столицы.
Но раз уж никто с ним не согласен и этот вопрос сейчас является самой горячей темой во всей стране, то пусть не пеняют на него, если он решит оседлать эту волну и заняться тем, чем хочет.
В конце концов, и по государственным, и по личным причинам Чжао Цзю уже твёрдо решил покончить с этой «историей». И тут такой подарок — возможность, которая сама плывёт в руки.
Казалось, искреннее поведение Ху Иня не сможет остановить государя Чжао от издания покаянного указа. Когда Чжао Цзю принял решение, а затем поставил себя, императора, который в какой-то мере сам был жертвой, в положение виновного, стоило ему только проявить твёрдость, и никто уже не мог его остановить.
Да он и не представлял, кто бы мог его остановить.
— Ваше величество!
Когда все, глядя на рыдающего Ху Иня, уже думали, что дело пойдёт по воле государя и разразится большая буря, первый министр Люй Хаовэнь сделал нечто, чего никто не ожидал. Он при всех опустился на колени перед троном и совершил полный, церемониальный поклон.
Весь зал оцепенел. Этот поступок заставил даже Чжао Цзю, весь день хранившего безучастный вид, судорожно вздохнуть. В конце концов, сунский канцлер, теоретически, кроме той особой церемонии в самом начале, когда ему вручали верительные грамоты, где нужно было для вида встать на колени, вообще не должен был совершать подобных жестов.
В истории, когда Ван Аньши, въезжая верхом в императорский дворец, был остановлен евнухом у ворот и вынужден был спешиться, это ознаменовало шаткость его отношений с императором Шэньцзуном, и вскоре он был отправлен в отставку. До чего же высок был статус канцлера! Что уж говорить о таком жесте?
Если уж на то пошло, если канцлера довели до коленопреклонения, до какого же своеволия должен был дойти государь?
На самом деле Чжао Цзю и сам не ожидал, что у того есть такой козырь в рукаве. Ты можешь каяться в своих грехах, а я могу встать на колени. Никто не уйдёт от расплаты.
— Господин Люй...
Придя в себя, старший управляющий Лань Гуй чуть ли не подпрыгнул и поспешно отступил в сторону. Чжао Цзю тоже встал с трона, отошёл в сторону и смотрел на происходящее со сложным выражением лица.
— Я, ваш слуга, виновен! — не дожидаясь, пока Чжао Цзю заговорит, Люй Хаовэнь, не поднимая головы, произнёс прямо в пол.
— В чём же ты виновен? — с досадой спросил Чжао Цзю.
— Я, ваш слуга, и вправду виновен! — без малейших колебаний, не останавливаясь, громко продолжал Люй Хаовэнь. — Во времена императора-даоса, когда при дворе заправляли «шесть тузов» и страна пребывала в смуте, когда в эпоху «Великого процветания и довольства» царили праздность и развлечения, я, будучи подданным, не сумел разглядеть грозящей опасности, не осмелился ценой жизни увещевать государя, а лишь пёкся о своей репутации и копил популярность — тем самым уже нарушил свой долг!
При императоре Цинь-цзуне я, неожиданно получив высокое назначение, став приближённым сановником и занимая видные должности в Министерстве кадров и Военном министерстве, только и делал, что увязал в межфракционной борьбе, споря о достоинствах «юаньюской» и «юаньфэнской» фракций. А когда грянула война, я, не разбираясь в военном деле, способствовал развалу фронта. В смуте Цзинкань моя вина, как главного министра обороны, неизмерима!
А когда беда уже свершилась, два императора оказались в руках чжурчжэней, а Чжан Банчан узурпировал власть, я, мнящий себя знатоком конфуцианской добродетели, не смог умереть, сохранив верность, а, наоборот, колебался и сотрудничал с узурпатором — это преступление, не заслуживающее прощения! Если бы тогда, в Наньцзине, канцлер Ли поступил по справедливости, меня давно следовало казнить!
Но самое непростительное из моих преступлений совершилось уже в годы Цзяньянь, после того как ваше величество взошли на престол. Я не сумел распознать вашу божественную доблесть и спустя каких-то несколько месяцев колебаний уже готов был уйти в отставку и умереть. А если бы так, то разве было бы сегодняшнее возвращение в старую столицу, возрождение государства?
Сегодня это марионеточное Ци, пользуясь смутными событиями прошлого, безосновательно строит догадки о намерениях вашего величества. Если вы, ваше величество, и вправду считаете себя виновным и хотите издать покаянный указ, чтобы восстановить истину, то не лучше ли сначала казнить меня, виновного, дабы навести порядок при дворе? Иначе я не могу быть спокоен!
В зале воцарилась торжественная тишина. Пока остальные сановники колебались, стоит ли им последовать примеру канцлера, первым очнулся Чжао Цзю. Стоя рядом с троном, он часто замотал головой:
— Господин Люй, к чему это?
— Ваше величество думает, что я защищаю кого-то? Или отстаиваю чью-то честь? — Люй Хаовэнь поднял голову, и на его лице тоже отразилось редкое для него волнение. — Всё, что я сказал сегодня, — это мои сокровенные мысли, всё то постыдное, что копилось у меня на душе последние два года, что рвалось наружу после возвращения в старую столицу. Когда-то мы своими глазами видели смуту Цзинкань, видели, как государство рухнуло в одно мгновение. О чём тогда можно было думать? Только о том, чтобы, сделав всё, что в человеческих силах, покориться воле Неба. Кто бы мог подумать, что всего через два года мы снова вернёмся в старую столицу? Если и есть у меня сегодня какая-то горькая мысль, то только одна: у вашего величества есть все задатки возродителя династии, вы должны вершить дела возрождения. Зачем же постоянно обращать внимание на каких-то ничтожных подданных и нелепые речи? Неужели те старые дела так важны?!
Чжао Цзю долго стоял молча, потом вздохнул:
— Если так, господин Люй, то зачем же вам самому так убиваться по тем старым делам? Когда внезапно обрушилась великая беда, кто из нас был чист?
— Ваше величество, именно об этом я и говорю, — услышав эти слова, Ван Боянь поспешил тоже рухнуть на колени и подхватить. — Когда мы вступали в Наньян, у подножия горы Фанчэншань, ваше величество уже полностью простили все прежние вины. Прошлое не должно больше вспоминаться. Если вина подданных может быть прощена, то зачем же снова говорить о вине государя?
— Государь и подданные — разве это одно и то же? — снова усмехнулся Чжао Цзю. — Только что в «Лунь юе» было сказано совершенно ясно. Государь может простить подданных, а кто может простить государя?
Ван Боянь покрылся холодным потом и не знал, что возразить.
— Ваше величество, времена меняются, — наконец опустился на колени и Сюй Цзинхэн. — Если государь простил подданных, то и Небо должно простить государя!
— На что опирается Небо, чтобы прощать государя? — Чжао Цзю по-прежнему был не удовлетворён, но, видя, что все сановники вот-вот последуют примеру, решил пока утихомирить страсти. — Ладно, пока я не буду издавать покаянный указ.
Все чиновники в зале с облегчением выдохнули и разом поклонились, но вслед за канцлерами на колени не встали, чтобы не создавать видимость давления на государя.
— Но сегодня я хочу сказать вам, господа, ещё пару слов, — взгляд Чжао Цзю скользнул по четырём самым высокопоставленным людям в зале — трём канцлерам и плачущему главе Цензората, — и в нём наконец-то проступила суровость. — Я отказываюсь от своего намерения не потому, что вы меня переубедили и я признаю вашу правоту. А потому, что я, в отличие от господина Люя, не обладаю такой искренностью, я человек лицемерный. Ради вашего достоинства я делаю вид, что уступаю. Что же до вины государя, то она уже зафиксирована в истории, от неё никуда не деться, и когда-нибудь придёт время за неё ответить!
Услышав это, Ху Инь, стоявший за спинами трёх канцлеров, опустил голову ещё ниже.
— И ещё я хочу напомнить некоторым, кто в последнее время шумит. У правительства сейчас нет ни ресурсов, ни сил. Если дело не терпит отлагательства, его нельзя делать. Если его нельзя делать, значит, нельзя. Вы — сановники, столпы государства. Неужели вам пристало, подражая мне, терять чувство меры и ломать комедию? Разве можно криком добыть денег и провианта и решить проблемы? — продолжал Чжао Цзю с прежней суровостью. — И ещё: коленопреклонение канцлера — это то, что может случиться один раз, но не должно повториться! Впредь установить правило: пурпурным халатам не разрешается без особой нужды вставать на колени в зале!
С этими словами Чжао Цзю, всё ещё не в силах сдержать досады, встал и, махнув рукавом, удалился.
Похоже, сегодняшний день закончился взаимным поражением?
http://tl.rulate.ru/book/170669/25796830
Готово:
