Глава 168. В разлуке даже птицы ранят сердце
Поздней весной Восточную столицу трясло как при землетрясении.
Честно говоря, Чжао Цзю было трудно разделить всеобщее горе. Особенно то, что касалось Хэбэя. С личной точки зрения — многих из этих людей он никогда в глаза не видел. Требовать от него таких же переживаний было бы просто нелепо. С точки зрения общечеловеческой — сочувствие, конечно, было. Но после всего, что он повидал на войне, пройдя от Бочжоу до двух Хуаев, от Наньяна до Восточной столицы, после всех этих бесчисленных разрушенных семей, это сочувствие давно притупилось на фоне куда более ужасающих картин.
Отсюда вытекал один вопрос: если ты попал в тело сунского императора, должен ли ты немедленно вжиться в эту роль и считать миллионы людей своей личной игрушкой в стратегической игре? Или, если подойти с более высокими моральными мерками, считать ли государство придатком императорского дома Чжао, или же императорский дом — лишь часть государства? Для Чжао Цзю ответ был очевиден. Для большинства гражданских и военных чиновников он тоже, казалось, был очевиден. Вот только обсуждать этот вопрос было невозможно, что и создавало главную проблему.
Вернёмся к нашим делам. В тот день вся Восточная столица содрогнулась. Люди убивались так, словно потеряли самых близких. Ходили слухи, что императрица Син и несколько принцесс погибли вовсе не тогда, а были убиты уже в этом году, после отступления чжурчжэней, каким-то чжурчжэньским военачальником, потерявшим родных и жаждавшим мести. А когда Далань, Учжу и Няньхань обнаружили это, в живых осталось только двое детей, и им стало стыдно за такой поступок, поэтому они придумали эту историю и отослали детей обратно. Такое вполне могло быть. Но это уже не имело значения, особенно для Чжао Цзю. Он не мог понять, почему, чтобы утолить жажду мести, не прикончили Чжао Цзи и Чжао Хуаня, а убили ни в чём не повинных женщин, оставив тех двоих, чтобы они и дальше отравляли ему жизнь оттуда, из-за реки.
Что касалось событий в Янчжоу, то здесь, честно говоря, вся столица лишь посочувствовала невезучести Ли Гана. Вся «тряска» ограничилась чиновничьими кругами. Причина была проста: смерть маленьких детей в те времена была делом обычным, и императорский дом Чжао не был исключением. У него даже была печальная традиция — младенцы умирали часто. Но для Чжао Цзю всё было наоборот. Из двух известий его больше задело именно то, что пришло с юга.
Причины были две. Во-первых, с точки зрения государственной. Как он и сказал в тот день, когда узнал новость, его по-настоящему разозлило, что это событие расшатало ту политическую конструкцию, которую он с таким трудом выстраивал, ту стабильность при дворе, которой он добивался. Надо понимать, он всеми силами старался избегать внутренних распрей и борьбы фракций, сохраняя общую стабильность правительства. Потому что он прекрасно осознавал свою неспособность управлять страной по-настоящему. И пока он не мог лично вникнуть во все эти бесчисленные государственные дела, ему была нужна устойчивая гражданская администрация, которая бы управляла страной вместо него. И кто же мог подумать, что произойдёт такая случайность? А теперь, когда Цзун Цзэ мёртв, а Ли Ган вот-вот уйдёт в отставку, это означало, что придётся начинать новую масштабную кадровую перетряску с самых верхов. Но где взять на это время, когда каждая минута на счету?
Во-вторых, с личной точки зрения. Если и были в императорском доме Чжао люди, к которым Чжао Цзю, попав сюда, испытывал хоть какую-то привязанность, то это, несомненно, была наложница Пань, перед которой он всегда чувствовал себя немного виноватым. Эти чувства, смешанные с не подлежащими обсуждению мужскими инстинктами, привели к тому, что мать и дитя постоянно лежали у него камнем на сердце. Теперь этот камень сдвинулся, и обнажилась та уязвимая, хоть и не кровоточащая рана, которую он так тщательно скрывал. Но, несмотря ни на что, нужно было принимать решения и действовать.
— Госпожа У ещё молода, опыта в воспитании детей у неё нет. Шэнь Ю, Фо Ю... — в холодном, пустом зале Чунчжэньдянь государь Чжао, обращаясь к нескольким десяткам важных сановников, находившихся сейчас в Восточной столице, на мгновение запнулся. — Девочкам всего четыре-пять лет. Отправить их пока в клан У, найти там пожилых женщин, чтобы присмотрели, воспитали... В общем, как положено.
Первый министр Люй Хаовэнь, стоявший в одиночестве у подножия императорского возвышения, тут же сложил руки в знак согласия. Хотя это событие и потрясло весь город и задело всех за живое, на поверхности всё сводилось к одному такому распоряжению.
Стоит отметить, что, хотя государь Чжао и вернулся в старую столицу, и правительственные чиновники, даже ради одного только морального права, не могли сказать, что уйдут отсюда, но поскольку этот город находился на самой границе и в ясную погоду за Хуанхэ можно было разглядеть вражеские знамёна, да и сельское хозяйство в Хэнани было разрушено, восстановить его до прежних масштабов было невозможно. Фактически из всех знатных семей, богатых купцов и крупных землевладельцев лишь один клан — тот самый знаменитый Жемчужный клан У — вернулся сюда в полном составе. Это был родной клан госпожи У. Остальные — например, клан Син, к которому принадлежала императрица Син, или клан Пань, из которого происходила наложница Пань, — все сейчас находились на юго-востоке, в Янчжоу, вместе с вдовствующей императрицей. Большая же часть императорского дома Чжао, включая главу Императорского родословного управления Чжао Ши и самую знатную из всех, восьмидесятилетнюю принцессу крови, тоже пока задерживались на юго-востоке. Что касалось «родственников императора» и «членов императорского дома» в самой Восточной столице, то под ними обычно подразумевали клан У и клан Ван — свойственников Чжао Ши. С кланом Ван всё было более-менее ясно, отношения были опосредованными. А вот клан У все старательно обходили стороной, и только такие приближённые к императору, как Ваньци Шэнь и Ян Ичжун, намеренно с ним сближались. Так что...
— С кланом У, конечно, всё будет в порядке...
Возможно, это было лишь впечатление, но после того, как оба известия пришли в один день, атмосфера перед императором стала гораздо спокойнее. Первый министр Люй Хаовэнь медленно кивнул, и никто из присутствующих даже не подал виду, что имеет своё мнение.
Однако после этих слов холодный, пустой зал Чунчжэньдянь всё равно остался холодным и пустым. Потому что даже спустя целый день, прежде чем снова открыть заседание, все всё ещё были застигнуты врасплох теми вопросами, которые предстояло обсудить.
— То, что случилось в Янчжоу, не вина канцлера Ли, — Чжао Цзю и сам помолчал, прежде чем вынести вердикт. — Смерть ребёнка от испуга, конечно, прискорбна, но дело житейское. Не стоит из-за этого ломать общую конструкцию.
— Я, ваш слуга, не согласен.
Возразил не кто иной, как Люй Хаовэнь, который уже давно никому не возражал. Чжао Цзю, сидевший на троне, только вздохнул.
— Верно, — поддержал его, выходя вперёд, и Сюй Цзинхэн. — Государь, дело не в том, великодушны вы или нет, готовы ли вы простить канцлера Ли. И не в том, насколько он сам причастен к этому. Канцлер Ли — экстраординарный министр, он сосредоточил в своих руках и гражданскую, и военную власть в Янчжоу, контролирует весь юго-восток. Проще говоря, государь доверил ему и сам юго-восточный край, и людей там, и вдовствующую императрицу, и наложницу Пань, и наследника. При таком раскладе, даже если бы смерть наследника не была связана с мятежом, а мятеж — с ним самим, он всё равно должен был бы за это ответить.
— Государь, — выступил вперёд и Ван Боянь. — Хотя наследник и не был официально объявлен, он фактически им являлся. Для канцлера Ли он был, можно сказать, полу-господином. Если не наказать канцлера Ли, это поставит его в положение мятежника. В самом деле, государь, подумайте: наследник погиб вне вашего попечения. Кто-то должен за это ответить. Если не канцлер Ли, то, может быть, вдовствующая императрица или наложница Пань?
— Государь, — вынужден был выступить и Люй Ихао. — Я всегда считал Ли Гана человеком грубым и бездарным, и мы с ним никогда не ладили. Но я сам был правителем на юго-востоке и кое-что знаю о тамошних делах. Когда пала Восточная столица, государь отправил вдовствующую императрицу, наложницу Пань, наследника и всех родичей именно в Янчжоу и на юго-восток. За ними хлынули толпы знати и богачей, таща с собой золото и драгоценности. Поэтому, когда вдруг вспыхнула паника из-за мятежа, и ситуация вышла из-под контроля, — это было вполне логично. Так что в этот раз пенять на канцлера Ли не стоит.
Четверо канцлеров высказались по очереди, и в зале воцарилась полная тишина. Тот, кто раньше единственный нападал на Ли Гана, теперь стал его единственным защитником. Те, кто раньше стремился сохранить стабильность, теперь требовали его наказания. Такова политика. В ней всё логично.
— Тогда оставим, — Чжао Цзю вздохнул. — Лишить должности канцлера и отправить в отставку. В столицу, с этапом, не везти. И никаких там «почётных управляющих дворцами». Пусть подыщут где-нибудь в глухой области, рядом с его родными краями, для господина Ли место, чтобы он мог заниматься делами местного населения и приносить пользу.
Четверо канцлеров с облегчением выдохнули. Но расслабляться было нельзя. Окружающие их министры, цензоры, академики, секретари — все тоже молчали, понимая, что сегодняшние неприятности только начинаются.
— Раз Ли Ган уходит, осмелюсь спросить государя, — не теряя времени, спросил Люй Хаовэнь, — кто займёт его место на юго-востоке? Или после того, как Юэ Фэй подавит мятеж, там вообще не будет канцлеров-наместников, а только обычные транспортные комиссары, уполномоченные по умиротворению да управляющие округами?
— Я считаю, что канцлера-наместника на юго-востоке нужно оставить, — твёрдо заявил Чжао Цзю. — Упразднять нельзя.
— Прошу государя разъяснить, — посерьёзнел Люй Хаовэнь.
— Потому что Восточная столица находится на передовой, — честно ответил Чжао Цзю. — В следующий раз, когда чжурчжэни снова пойдут, они соберут здесь огромную армию, и удержать город будет невозможно. А если не удержим, придётся снова отходить в Наньян. Тогда юго-восток, Башу и Цзинсян окажутся естественно разделены. Если там не будет постоянно находящегося канцлера-наместника, начнутся большие беспорядки. По той же причине вдовствующую императрицу и императорскую родню из Янчжоу в Восточную столицу пока вызывать не стоит.
— Выходит, государь не собирается заключать мир с чжурчжэнями? — неожиданно перевёл разговор Люй Хаовэнь. — Государь, эти переговоры инициированы самими чжурчжэнями. Они специально прислали послов вместе с двумя принцессами. Это не мы их затеяли, и это не нарушает ваших слов, сказанных на Хуайхэ. В Восточной столице многие на это надеются.
— Я, конечно, знаю, что на этот раз инициатива исходит от чжурчжэней, и что это не нарушает наших прежних договорённостей, — Чжао Цзю при этих словах невольно усмехнулся. — К тому же они вернули двух принцесс, и мне неловко их гнать. Но если уж говорить о мире, у меня тоже есть пожелания. Пусть сперва вернут Тайюань и северную Шэньси, выдадут Чжэ Кэцю и Лю Юя в знак искренности, а потом уже можно будет предметно обсуждать.
Это было откровенное издевательство, и внизу поднялся ропот. Наконец-то нашёлся сановник, не из канцлеров, который решился выступить.
— Государь! — громко воскликнул Лю Цзыюй. — Победа ранней весной не изменила общего соотношения сил. По-прежнему чжурчжэни сильны, а мы слабы. Соотношение наступающего и обороняющегося тоже не изменилось. Да вы сами сказали, что в следующий раз они снова придут и Восточную столицу, может быть, не удержать. Так почему бы не потянуть время, не вступить с ними в переговоры? Если удастся протянуть год-два, а то и два-три, собрать двести тысяч отборного войска, создать стотысячную армию латников, накопить провианта на три года и заколотить миллионную казну, а потом, опираясь на горные массивы у Тайюаня, дать чжурчжэням генеральное сражение — тогда, глядишь, и дела пойдут на лад.
— Кто ещё считает, что можно вести переговоры? — нахмурившись, спросил Чжао Цзю.
— Я, ваш слуга, считаю, что можно, — твёрдо выступил академик Ханьлиня Ли Жо Пу.
— Я тоже считаю, что можно, — глубоко вздохнув и набравшись смелости, вышел вперёд дворцовый цензор Ли Гуан.
— Я присоединяюсь, — поддержал секретарь-распорядитель Фань Цзунъинь.
— Я... считаю, что можно, — вдруг выступил и Сюй Цзинхэн. — Государь, сейчас переговоры нам выгодны. А мы, ваши слуги...
— Я знаю! — Чжао Цзю, видя, что даже канцлер выступил, понял, что терпеть дальше нельзя, и тут же оборвал его. — Я знаю, что все вы руководствуетесь государственными интересами. Я знаю, что отец военного советника Лю погиб за отечество во время «Стыда Цзинкана», а из всей его семьи в живых остался только один брат. Я знаю, что Ли Жо Пу — родной брат Ли Жо Шуя, который был самым яростным и преданным среди всех сановников, погибших тогда. Я знаю, что вы, господин Сюй, в самые трудные для двора дни неизменно поддерживали Ли Боцзи и Цзун Чжунъу, и преданность ваша не знала сомнений. Я знаю, что Ли Гуан, цензор Ли, — ближайший друг канцлера Ли, и его выступление сейчас может стоить ему карьеры. Я знаю, что каждый из вас, не жалея себя, думает о благе страны. Вы не хотите сдаваться, не хотите пресмыкаться. Но я не хочу мира! Если хотите мира, сперва сместите меня, а потом уж говорите об этом!
В зале воцарилась мёртвая тишина. Лица у всех были мрачные, кто-то явно обиделся.
— Государь, вы слишком суровы, — помолчав, выступил Ван Боянь. — Министр Чэнь (Чэнь Гуй) уже говорил: если будут ресурсы и люди, Восточную столицу можно оборонять по наньянскому образцу. И если так, то, когда чжурчжэни снова придут, им, может быть, и не поздоровится.
— Хорошо сказано, — небрежно бросил Чжао Цзю.
— А по мне, — заявил Люй Ихао, — этот мирный зондаж чжурчжэней, может, как раз и означает, что они после прошлой битвы струхнули, растерялись, у них там разброд. С какой стати нам с ними договариваться? Самое время готовить поход на север!
Чжао Цзю при этих словах почему-то нахмурился.
— Государь! — выждав, пока выскажутся двое канцлеров, Сюй Цзинхэн глубоко вздохнул и, не обращая на них внимания, снова обратился к Чжао Цзю. — В своё время в Наньяне вы, государь, вместе с канцлерами постановили: не смейте самовольно слагать с себя полномочия в знак протеста. А теперь позвольте спросить: если вы, государь, рассердились, можно ли вам грозить нам смещением?
Чжао Цзю на мгновение опешил, потом ему стало неловко. Он поспешно кивнул:
— Это я виноват, не стоило мне с вами, господа, так спорить. Но вопрос войны и мира я для себя решил.
— Тогда прошу государя объяснить нам своё решение и его причины, — не отступал Сюй Цзинхэн.
— Причин много, — Чжао Цзю, видя, что от него так просто не отстанут, снова начал раздражаться. Он указал на одного из стоявших внизу. — Глава Цензората, объясните-ка вы им, почему нельзя вести переговоры.
— Государя держали в плену, миллионы людей превратились в скот для чужеземцев, — Ху Инь, который и так еле сдерживался, но атмосфера была неподходящей, чтобы лезть, тут же, не скрываясь, выступил против вышедших ранее. — Это вражда, которую невозможно забыть, с которой нельзя мириться! Где же ваши великие принципы «Вёсен и Осеней»? Вы все о них забыли?
— Вот именно потому, что вы, господин Ху, то и дело тычете нас носом в великие принципы, — тут же вскипел Лю Цзыюй, — разумные люди и боятся рта раскрыть. И приходится нам, у кого с чжурчжэнями кровные счёты, говорить за всех! Мы что, против войны? Мы просто хотим действовать наверняка, чтобы победа была гарантирована.
Ху Инь хотел возразить, но тут неожиданно вмешался Ли Жо Пу:
— А помните, во времена «Стыда Цзинкана», когда мы, всем родом, сражались с чжурчжэнями не на жизнь, а на смерть, где тогда был глава Цензората Ху со своими великими принципами? Прятался в Тайсюэ и смотрел, как наши государи уходят из города на верную смерть? Проводили двух, теперь хотите великими принципами проводить и третьего?
Ху Инь покраснел до корней волос, кровь бросилась в лицо, но он не нашёлся, что ответить.
— Хватит! — Чжао Цзю наконец остыл и, глядя на них с каменным лицом, остановил эту бессмысленную перепалку. — Кто тогда мог знать, что чжурчжэни окажутся такими жестокими? А когда узнали, в Тайсюэ и появились такие сторонники войны, как Чжан Цзюнь, Чжао Дин, Ху Инь. Не надо искажать причинно-следственные связи и переходить на личности.
Ху Инь, Ли Жо Пу и Лю Цзыюй переглянулись, им тоже стало неловко, и они, отвернувшись, замолчали.
А Чжао Цзю, закончив, снова посмотрел на Сюй Цзинхэна:
— Господин Сюй, помните, как в своё время я просил вас передать господину Чжан Цюэ ту «Оду Красной скале»?
— Помню, ваш слуга, — поклонился Сюй Цзинхэн.
— А какие слова я там написал?
— Помню. Из «Записок о путешествии в горы Баочань» князя Шу Вана: «Если же силы были достаточны, чтобы дойти, но [ты] не дошёл, то от людей — насмешка, а в самом себе — раскаянье. А если исчерпал свои устремления, но не смог дойти, то можно не раскаиваться, и кто тогда посмеется над тобой? Вот к чему я пришёл». — Сюй Цзинхэн, стиснув зубы, повторил эти слова. — Я, ваш слуга, помню их крепко.
— И я помню, — медленно произнёс Чжао Цзю. — Я знаю, что вы, предлагая переговоры, не всерьёз и не собираетесь сдаваться. Вы просто из числа сторонников войны, которые предпочитают осторожный, консервативный подход.
Сюй Цзинхэн хотел возразить, но промолчал.
— Господин Сюй, — холодно продолжал Чжао Цзю. — Я знаю, что вы хотите сказать. Я и сам не забыл. Тогда, под стенами Наньяна, у нас с вами был негласный, но, по сути, джентльменский договор: перед лицом общего врага мы не должны разжигать борьбу старых и новых фракций и уж тем более не должны рассуждать о том, что правильно, а что нет с точки зрения «домашних законов предков». Так что сегодняшний спор следовало бы вести не в этом русле. Но на самом деле ваше желание вести переговоры коренится в том же консервативном духе чиновничьей среды. И не я сегодня это затеял.
— Если государь так говорит, мне, вашему слуге, нечего больше сказать, — вздохнул Сюй Цзинхэн. — Я не снимаю шапку, не ухожу с поста. Прошусь канцлером-наместником на юго-восток.
— Не позволю, — тихо, но твёрдо ответил Чжао Цзю. — Хэнань в руинах, без вас тут не обойтись.
Сюй Цзинхэн совсем сник:
— Но не запрещать же мне, государь, и слова сказать? Я всё-таки канцлер Объединённого управления!
— Я не запрещаю вам говорить. Проблема в том, что сами эти разговоры — вот в чём беда, — Чжао Цзю тоже выглядел усталым. — Если мы сегодня согласимся на переговоры, завтра, когда всё уладится, найдутся люди, которые скажут: «А зачем воевать, народ и так настрадался?» И неважно, искренни чжурчжэни или нет, проверяют они нас или обманывают, — этот настрой нельзя допускать. Мой ответ — в тех словах из «Записок о путешествии в горы Баочань». Я считаю, что раз стратегия давно определена — воевать с чжурчжэнями до конца, — то и споры эти не нужны. Дело не в том, кто прав, а кто нет. В войне с государством споров вообще быть не должно.
— Мы, ваши слуги, уразумели, — неожиданно сложил руки Люй Хаовэнь. — Как в прежней борьбе старых и новых фракций: дело было не в том, кто из них прав, а в том, что сама эта борьба подтачивала основы государства. И сегодня — не в том, за войну или за мир, за осмотрительность или за решительность, а в том, что сам спор ведёт к внутреннему истощению. Только что глава Цензората Ху, академик Ли и военный советник Лю — лучшее тому подтверждение. Поэтому с самого начала не следовало колебаться, отступая от утверждённой стратегии.
Как только Люй Хаовэнь произнёс эти слова, и Сюй Цзинхэн, и несколько других, кто склонялся к тому, чтобы пока пойти на переговоры и передохнуть, и Ху Инь с несколькими яростными сторонниками войны — все притихли.
А Люй Хаовэнь продолжал, не убирая рук:
— Но раз уж мы сегодня заговорили об этом, прошу государя дать нам всем чёткий ответ: каким должен быть итог наших отношений с Цзинь?
— Гибель империи Цзинь, — коротко ответил Чжао Цзю. — Сровнять с землёй их стойбища, разорить их логова. Иного не дано.
— Мы, ваши слуги, уразумели, — первым поклонился Люй Хаовэнь.
— Мы, ваши слуги, уразумели! — поспешил следом Ван Боянь.
— Мы, ваши слуги, уразумели, — с удивлением посмотрев на Люй Хаовэня, тоже поклонился Люй Ихао.
— Я уразумел, — вздохнул Сюй Цзинхэн. — Государство в беде, и мы должны, терпя друг друга, быть едины. Действительно, не стоит тратить силы на внутренние распри.
И все остальные — кто поспешно, кто нехотя, но под напором авторитета государя и примирительной силы первого министра — тоже выразили согласие. Инцидент был на время исчерпан.
Но только на время. Потому что Чжао Цзю давно уже понял: дело не в качествах отдельных людей и не в том, помнят они о прежних договорённостях или нет. Дело в многовековой системе «домашних законов предков», воспитавшей в сунском чиновничестве и в целом в слое учёных-мужей естественную склонность к консерватизму. Эта склонность к консерватизму была во все времена, и трудно сказать, хорошо это или плохо. Но в Великой Сун она была особенно сильна и заметна.
Сегодня, едва отстояв Хэнань, уже нашлись желающие вести переговоры. В будущем, по мере продолжения войны, чжурчжэни, которые неизбежно будут выдыхаться быстрее, станут выдвигать всё более реалистичные и выгодные условия. И тогда обязательно найдутся люди, которые, с тем же чувством, что они «действуют во благо страны», попытаются опрокинуть ставшую «не соответствующей моменту» государственную политику.
Но Чжао Цзю ни за что не уступит. Не потому, что он так твёрд и дальновиден, а потому, что он знает, чем это кончится! Стоит только дать слабину, как настоящие сторонники капитуляции тут же пролезут в эту щель. И тогда те, кто был за войну, станут за оборону, сторонники обороны — за мир, сторонники мира — за капитуляцию. И на сцену выйдут такие, как Цинь Хуэй.
Так что государю Чжао предстоял долгий и трудный путь — и перед лицом сотен тысяч чжурчжэньской армии, и перед лицом прославленных на всю историю сунских учёных-чиновников и военачальников.
— Раз с вопросом о мирных переговорах мы разобрались, — продолжал вести заседание Люй Хаовэнь, — очевидно, что на юго-востоке, в такой сложной ситуации, по-прежнему нужен канцлер-наместник. Государь, эта должность хоть и вне столицы, но по рангу равна канцлерской. К тому же нужно будет добавить полномочия цзедуши, чтобы он мог контролировать военных и охранять вдовствующую императрицу. Это решение за государем. Кого вы изволите назначить? Или, может быть, повысить кого-то из достойных сановников?
— У меня есть подходящий человек.
Чжао Цзю вздохнул, вдруг встал, спустился с трона и, пройдя к подножию ступеней, остановился перед четырьмя канцлерами. Его взгляд скользнул по ним и остановился на одном. Не давая тому и рта раскрыть, он при всех сложил руки и поклонился ему в пояс:
— Господин Люй! Вы лучше всех знаете обстановку на юго-востоке. К тому же вы человек решительный, способный действовать быстро и жёстко. Я сегодня вручаю вам и сам юго-восточный край, и людей там, и вдовствующую императрицу в Янчжоу, и всю императорскую родню. Прошу вас, во имя наших с вами отношений правителя и подданных, по прибытии на место должным образом распорядиться всем и стать моей надёжной опорой.
Люй Хаовэнь и все остальные сановники остолбенели. А сам Люй Ихао долго молчал, и лишь спустя время, с тяжёлым сердцем, поклонился в ответ и произнёс:
— Я, ваш слуга... приложу все силы... даже если придётся умереть.
http://tl.rulate.ru/book/170669/25700196
Готово:
