Биас Макероу открыла глаза. Постель казалась грудой мокрого белья.
С трудом подняв тяжелую голову, Биас села на кровати и посмотрела в окно. Воздух снаружи был пугающе холодным, а в черной ночной пустоте прочерчивались еще более темные линии. Биас не слышала шума дождя, но сразу поняла, что на улице льет.
Вода поглощает тепло. В глазах нага реки, моря и струи проливного дождя кажутся унылой непрозрачностью. Биас вспомнила, что оставила окно открытым, и коротко выругалась. Она открыла его после завершения опытов по алхимии, чтобы проветрить комнату, и из-за этого температура воздуха упала настолько, что мешала спать. Нужно было закрыть окно, но Биас почему-то не хотелось покидать постель. Холодный воздух, витавший в комнате, казался странно враждебным.
Внезапно она ощутила резкий ментальный всплеск.
Биас вздрогнула и сосредоточилась. Спустя мгновение она, стиснув зубы, уставилась на стену. Это был нирым Кариндоль Макероу. Или, скорее, даже не нирым, а просто мощный поток «эмоций».
Она явно доминировала над мужчиной.
Чешуя Биас с шумом затерлась друг о друга. Именно она выдворила из Хатенграчжу всех конкуренток — женщин детородного возраста, но в эту дождливую ночь она томилась в одиночестве в своей неуютной постели. А Кариндоль намеренно испускала резкие нирымы, насмехаясь над Биас.
«Она затащила мужчину к себе только для того, чтобы позлить меня».
Биас не могла думать иначе. Кариндоль никогда раньше не проявляла интереса к мужчинам. Но этим вечером, перед лицом редкого гостя, Кариндоль поразила и Биас, и остальных женщин.
Сомеро, Биас и две их тети были слишком заняты соблазнением мужчины и не заметили Кариндоль, пока та внезапно не плюхнулась рядом с ним. Проигнорировав растерянных женщин, Кариндоль бесцеремонно притянула мужчину за талию и передала нирымом:
[А он милашка.]
Кариндоль тут же увела его в свою комнату. Остальные были настолько ошарашены самим фактом интереса Кариндоль к мужчине, что не успели ничего предпринять. Лишь старшая сестра Сомеро проводила их взглядом с чем-то похожим на слабую улыбку. Заметив в этой улыбке сочувствие, Биас вопросительно взглянула на нее. Сомеро ответила мягким нирымом:
[Ей нужно что-то, что заменит Хварита.]
[Неужели мужчина, которого она так презирала, сможет стать заменой Хвариту...]
[Нет, ребенок.]
[А...]
Биас невольно издала ментальный возглас понимания. На лицах теток тоже отразилось прозрение. Сомеро, благородным жестом поправляя складки одежды, продолжила:
[Кариндоль хочет ребенка. Ведь она лишилась единственного родственника, связанного с ней кровью. Так что не сердись на нее слишком сильно, Биас.]
Биас понимала, что объяснение Сомеро логично. Однако в эту дождливую ночь ей было трудно разобрать, действительно ли Кариндоль увела мужчину ради продолжения рода или просто чтобы досадить ей. Бессвязные эмоциональные обрывки, доносившиеся со стороны покоев Кариндоль, казались Биас издевательским нирымом:
«Даже если Само Пей исчезнет, мужчина тебе не достанется. Ты не могла завести ребенка вовсе не из-за Само. Проблема в тебе самой. Вспомни, как Хварит отвергал тебя. Неужели ты скажешь, что и в этом виновата Само?»
Биас понимала, что это лишь плод ее болезненного воображения. Стало ясно, что Кариндоль держит в голове гораздо больше, чем транслирует наружу, но она никак не могла знать о том, что произошло между Биас и Хваритом. Тем не менее, когда нага охвачен ненавистью, он так же мало внемлет голосу разума, как и представители других рас.
Чешуя Биас издала страшный скрежет. Звук, который поверг бы в ужас любое другое существо, сама она не слышала. Зато она прекрасно осознавала свои чувства. Биас поняла, что горит желанием убить Кариндоль.
«Убить Кариндоль?»
На этой мысли Биас вздрогнула и огляделась. Заглянув внутрь себя, она задумалась, возможно ли это. Убийство мужчины, даже не лишившегося сердца, — это совсем не то же самое, что убийство взрослой женщины. Но Биас не могла не думать о выгодах, которые сулила смерть Кариндоль. Если не считать покойного Хварита, Кариндоль была единственной, кто знал, что Хварита убила Биас. Кариндоль намекала, что будет хранить молчание, но на вечность подобных обещаний рассчитывать не стоило. Кроме того, устранение Кариндоль означало избавление от конкурентки. Биас не могла отвести взор от открывшихся перспектив.
«Я смогу завести ребенка».
«Я же говорю, это твоя проблема. Никто тебе не мешал».
В голове зазвучал голос — то ли Кариндоль, то ли кого-то внутри самой Биас. Биас в ярости выкрикнула:
— Заткнись! Все знали, что из-за Само мужчин днем с огнем не сыщешь!
«Почему же теперь, когда Само нет, ты все равно сидишь в постели одна?»
— Из-за тебя, Кариндоль Макероу! Все из-за тебя!
Неуловимый голос смолк. Вглядываясь во тьму, полную унылого холода, Биас заскрежетала зубами.
— Мальчишка, который отказался подарить мне ребенка, мертв. Женщина, отнимавшая моих мужчин, изгнана из Хатенграчжу. Это сделала я. Неужели ты думаешь, что станешь исключением, Кариндоль?
Кариндоль не ответила. Вместо нее прошептал убийца, живущий внутри Биас:
«Да. Она станет исключением».
— Почему?
«Потому что, в отличие от Хварита, у Кариндоль нет сердца. Если не заморозить ее и не разбить вдребезги, как делал легендарный Убийца наг, то как, скажи на милость, ты ее убьешь?»
Биас замолчала. Но молчание длилось недолго. Спустя мгновение она осторожно прошептала, обращаясь к самой себе:
— Как убить нага, у которого нет сердца?
Как и все мужчины-наги, Кару был опытным странником. Рэконы, прирожденные бродяги, могли бы заметить, что наги никогда не путешествовали в по-настоящему враждебной среде. Они бы сказали: «Что для нага южнее Пограничной черты не дом?» Нагам не нужно носить с собой кухонную утварь, ведь они едят только живое. Им безразличны нерегулярность приемов пищи, им не нужны костры или одежда для защиты от холода. С точки зрения человека или рэкона, странствия мужчины-наги кажутся настолько легкими, что слово «странствие» здесь едва ли уместно.
Однако сила или мудрость, позволяющие преодолевать враждебную среду, — не самые важные качества для бродяги. Странствие — это не игра и не спорт, ценность которых растет вместе с трудностью условий. В мире, который не протягивает тебе руку и не заговаривает с тобой, главное — это умение выносить одиночество. И в этом смысле Кару действительно был опытным странником.
Как и подобает опытному страннику, Кару принял единственно верное решение. Он взмолился:
[Послушайте, не могли бы вы для начала убрать меч от моего горла?]
Женщина, возникшая перед ним в мгновение ока и приставившая клинок к шее, ответила спокойным нирымом:
[Я — убийца.]
[Я знаю. Вы — Само Пей, верно? Я недавно покинул Хатенграчжу. Если моя кровь попадет на этот клинок, она помешает вам в выслеживании.]
Само склонила голову набок.
[В таком случае мне тем более не стоит его убирать.]
[Простите?]
[Ты следил за мной. Последние два дня.]
Кару почувствовал, как трещит по швам его гордость опытного бродяги. Само продолжала:
[Я думала, ты идешь за мной по глупости, и хотела просто прогнать тебя. Но ты знаешь, кто я и чем занимаюсь, и все равно следуешь по пятам. Это очень странно. Сказать, что ты идешь на помощь, — это не нирым, а ложь. Значит, ты хочешь помешать. Не знаю, в курсе ли ты, но Шиктоль такой прочный потому, что он должен разрубать любые препятствия на пути Сёджаин-те-шиктоль. Итак, сможешь ли ты доказать, что не являешься помехой моей благородной миссии?]
[А если не смогу? Как я уже сказал, если моя кровь...]
[Я вытру ее и снова напою клинок своей. В этом прелесть Сёджаин-те-шиктоль. Поскольку за тобой всегда идет кровный родственник, раздобыть нужную кровь не составит труда.]
[А, вот как. И что же вы со мной сделаете?]
[Ну, я еще не решила. Пока мне кажется, что подрезать тебе сухожилия на лодыжках — неплохая идея. К тому времени, как они отрастут, ты уже не сможешь меня преследовать.]
Кару поморщился и изобразил преувеличенную скорбь.
[О, не надо. Вы предлагаете мне хромать целый год?]
[Тогда, может, выколоть тебе глаза? Они восстановятся за пару месяцев. Но это будет куда неудобнее.]
Кару хотел было еще немного подразнить самую известную женщину Хатенграчжу, но быстро передумал: острие Шиктоля начало медленно подниматься к его лицу. Кару поспешно пустил в ход магический нирым, способный заставить любого — будь то нага, человек, токкэби или даже рэкон — на мгновение замереть:
[Вы меня не помните?]
Зловещее движение Шиктоля прекратилось. Само пристально посмотрела на Кару. Спустя мгновение она ответила с оттенком неуверенности:
[Ты бывал в поместье Пей? Прости, я не слишком близко общаюсь с мужчинами, поэтому не помню.]
[Я был гостем в клане Макероу. Я сопровождал Хварита, когда он приходил к дому Пей.]
[А! Вспомнила. Сбачи, кажется?]
[Сбачи был моим спутником. Я — Кару.]
Само кивнула.
[Хорошо, Кару. Но это всё еще ничего не доказывает.]
Кару, пока они перешучивались, уже подготовил ответный нирым.
[Сначала я скажу то, что может показаться не имеющим отношения к делу. Всем известно, что вы и Рюн Пей — очень близкие брат и сестра. Это так?]
Само ничем не выдала своего волнения.
[И что будет, если я это признаю?]
[Тогда я смогу выразить свои соболезнования по поводу этой прискорбной трагедии.]
Шиктоль снова качнулся вперед, и Кару поспешно продолжил:
[Но прежде я могу высказать сомнение: возможно, эта миссия кажется вам слишком трудной.]
[Оскорбительное сомнение. Впрочем, сомневаться — твое право. И что дальше?]
[А дальше Клан Макероу может задаться вопросом, насколько добросовестно вы исполните свой долг. В конце концов, речь идет об убийстве любимого брата.]
[Тебя попросили проследить за тем, будет ли убийство совершено должным образом?]
[Я этого не говорил.]
Само кивнула. Сомнение в исполнении Сёджаин-те-шиктоль — величайшее оскорбление, и она не могла признать такую возможность. Именно на это Кару и рассчитывал. На самом же деле он не имел к Клану Макероу никакого отношения.
Умение Кару, ничего не признавая, наводить Само на ложные выводы было весьма искусным. Однако из-за этого он навлек на себя ее гнев.
[Знаешь, какая мысль пришла мне в голову, Кару?]
[Какая же?]
[Что если я отрублю тебе голову и заберу ее с собой? Тогда я и «своего любимого брата» спасу, и выплачу долг жизни, возложенный на мою семью, и избавлюсь от свидетеля, который мог бы донести о моем обмане.]
[Как же мою голову...]
[Я искромсаю лицо мечом так, что тебя будет не узнать. По-моему, отличная идея. Что думаешь, Кару?]
Проклиная свою болтливость, Кару едва не выпалил, что он не связан с Макероу. Но прежде чем он успел передать нирым, Само убрала Шиктоль.
[Нет, не такая уж хорошая идея.]
[Я тоже так думаю.]
[Хочешь следить — следи сколько влезет, Кару. Раз уж тебе за это обещали плату. Клан Макероу зря тратит деньги, сомневаясь в том, что и так получит.]
Переведя дух, Кару осторожно спросил:
[Значит, вы твердо намерены убить брата?]
[Клан Макероу ведь этого хочет?]
[Я спрашиваю потому, что мне любопытно. Он ведь ваш любимый брат, не так ли?]
Вспышка ослепила Кару. Само намеренно обнажила Шиктоль с такой силой, что от трения о ножны клинок мгновенно раскалился. Когда раскаленный меч рассек воздух, перед глазами Кару закружился вихрь ослепительных красок. Когда зрение вернулось к нему, он в ужасе увидел, что острие Шиктоля замерло прямо перед его левым глазом.
[Я разрешила слежку, но не помню, чтобы разрешала задавать вопросы. Кару. Следить можно и одним глазом, верно?]
[Прошу вас...]
[Это второе предупреждение. И я не помню случая, когда мне приходилось делать третье. Советую тебе это запомнить.]
Шиктоль вернулся в ножны. Только когда давящий ужас отступил, Кару смог поразиться тому, насколько плавными, грациозными и простыми были движения Само.
Само подхватила свой рюкзак и молча зашагала прочь. Кару осторожно последовал за ней, радуясь тому, что она позволяет ему это.
Не было более верного способа найти Рюна, чем следовать за убийцей. Убийца с Шиктолем в руках обязательно найдет цель. И если возникнет вероятность, что Рюн может стать преемником Хварита, Кару должен быть рядом с убийцей. Однако, увидев искусство владения мечом Само, Кару засомневался, сможет ли он ее остановить. В итоге он решил, что должен заставить Само разделить его собственное сомнение: а вдруг Хварита убил вовсе не Рюн?
Но в то же время Кару зарекся заговаривать с ней еще как минимум пару дней.
Рюн постепенно привыкал к остальным спутникам. Это происходило «постепенно» вовсе не из-за осторожности или замкнутости Рюна. Просто их способы общения были слишком разными.
Рюн не считал себя великим остряком, но верил, что способен на пару уместных шуток. И он не ошибался. Вот только Рюн всегда шутил нирымом, и его приводило в замешательство то, что никто вокруг его не слышит. К тому времени, когда он осознавал свою ошибку, самый удачный момент для шутки уже проходил. Для Пихёна ситуация была еще более мучительной. Токкэби только и ждал повода пошутить. Впрочем, Пихён проявил истинную смекалку токкэби и научился смешить Рюна не словами, а мимикой и жестами.
Рюн каждый день узнавал что-то новое о токкэби и рэконах и наслаждался этим. Однако последний спутник — человек — вызывал у него лишь смутное беспокойство. Эрудиция Кейгана вызывала у Пихёна и Тинахана радостное удивление, но у Рюна она вызывала досаду. Та самая «доброта Кейгана», которая поначалу смущала Тинахана и Пихёна, стала для Рюна объектом гнева. Когда Тинахан в третий раз за пять дней задал один и тот же вопрос, а Кейган спокойно, словно слышал его впервые, в очередной раз дал тот же ответ, терпение Рюна лопнуло.
Рюн потребовал, чтобы Кейган рассказал всё, что знает о Йосби. Он заявил, что как сын Йосби имеет право знать историю отца. Но Кейган отказал. Это озадачило даже Пихёна и Тинахана. Видеть, как Кейган, всегда готовый ответить на любой вопрос и кажущийся ко всему равнодушным, проявляет такое упрямство, было для Пихёна почти мистическим опытом.
«Может, ему стыдно?»
У Пихёна возникла догадка. Вдруг Кейгану невыносима мысль о том, что ему помог представитель презираемой им расы? «Наги того не желают», поэтому Кейган «рубит наг на куски и варит их». А нага по имени Йосби, когда Кейган был на волоске от смерти, «отрезал собственную левую руку и скормил её ему». Из тех фактов, что знал Пихён, складывался классический сюжет о спасении жизни врагом. Пихён решил, что это близко к истине. «Так и есть! Он смущен и уязвлен тем, что его спас тот, кого он должен ненавидеть! Поэтому он даже слышать не хочет об этом Йосби. Другого объяснения нет!» Пихён в своей прямой манере токкэби выложил свои рассуждения Кейгану. И тут же понял, что совершил ошибку.
Пихён был готов к любой реакции. Но Кейган отреагировал совсем не так, как он ожидал. Кейган просто отсутствующим взглядом посмотрел на него.
— Моя догадка неверна?
— Нет... Ну что ж. Выходим.
После этого Кейган заставил отряд идти полтора дня без передышки. Это был изматывающий марш, на который ворчал даже Тинахан, но Пихён не чувствовал в действиях Кейгана гнева. На второй день Кейган подошел к валящемуся с ног Пихёну и тихо сказал:
— Я не уверен, Пихён. Кажется, дело не в этом.
Пихёну пришлось долго восстанавливать дыхание. И не только от усталости.
— Послушайте, если на мой вопрос вам требуется полтора дня марша, чтобы подобрать подходящий ответ, просто забудьте о вопросе. Договорились?
— Договорились.
— ...Вы серьезно?
— Вполне.
В конце концов Рюн сдался. Кейган избегал упоминаний о Йосби даже случайно. Рюн почувствовал, что требовать большего от Кейгана было бы несправедливо. По той же причине Пихён и Тинахан стали осторожнее со своими глупыми вопросами. Нельзя требовать того, что человеку неприятно, от того, кто вкладывает все силы в заботу о тебе. Кейган всегда действовал в интересах троих спутников. Без него они бы пропали.
Это стало очевидным на пятнадцатый день их пути на север. Проснувшись утром, они поняли, что идет дождь.
Тинахан «выбил кулаком пещеру». Так выразился Пихён, и Рюн не счел нужным спорить. Конечно, это не была изящная пещера со сталактитами и сталагмитами. Но там, где поработал его могучий — или, скорее, отчаянный — кулак, груды обломков и камней образовали стены и фундамент, а пять валунов, которые он сдвинул (один из них весил не меньше семи тонн), переплелись, образовав крышу. Этот способ создания убежища был настолько за гранью человеческих возможностей, что остальные даже не успели испытать благоговейного трепета. Как бы то ни было, в результате этого невероятного труда Тинахан соорудил пещеру, где могли бы укрыться от дождя пять рэконов. Поскольку рэкон был один, а сравниться с ним размерами мог только Нани, в пещере было довольно просторно. Тинахан забился в самый дальний угол и принялся отрицать существование внешнего мира. Это было душераздирающее зрелище.
— Я думал, что фразы о том, что вы крушите скалы и летаете по небу, — это метафоры. А оказалось, это сухое изложение фактов,
Пихён хихикнул, разводя огонь посреди убежища. Кейган, сидевший у самого входа, тяжело вздохнул, глядя на ливень. Рюн прислонился к камню почти так же глубоко в пещере, как и Тинахан. Он всё еще не мог до конца осознать, что скала, на которую он опирается, была создана не природой за миллионы лет, а перепуганным рэконом за полчаса.
Из-за проливного дождя температура упала до такой степени, что нага мог просто «замерзнуть». Хотя Кейган предупреждал Тинахана, что если тот продолжит заниматься безумствами, они бросят его и уйдут, они остались именно из-за Рюна. Для обычного здорового человека это была погода, в которую можно гулять под легким дождем, но для нага, чье тело коченеет даже в речной воде, это был «лютый мороз», при котором трудно передвигать ноги.
Кейган снова вздохнул. Он сделал это бесшумно, но Рюн, увидев, как его белое дыхание растворяется в дожде, с чувством вины произнес:
— Кейган. У меня есть содрак. Если я приму его...
— Он действует всего семнадцать минут. Чтобы идти весь день, тебе придется съесть их десятки, и тогда ты умрешь. Забудь об этом. Лучше отдохните.
Договорив, Кейган тяжело поднялся.
— Попробую найти что-нибудь съедобное. В такую погоду я не уверен в успехе, но лучше запастись едой, пока есть время.
Пихён поднял голову.
— О, может, я пойду с вами?
— Нет. Оставайтесь здесь и охраняйте остальных. Разведотряды наг в такую погоду не бродят, но другие звери или опасные твари могут забрести сюда, прячась от дождя.
Рюн, гревшийся у огня, осторожно жестикулировал:
— Эм, простите, Кейган.
— Я знаю. Принесу что-нибудь живое.
— Простите, что обременяю вас такой просьбой.
Рюн подумал, что был бы счастлив, если бы Кейган поймал хотя бы полевую мышь. У тех, кто не является охотником, часто бывают иллюзии, будто лес кишит крупной дичью, которая только и ждет, когда ее заберут. Но люди, знающие толк в охоте, понимают: если охотник за всю жизнь добыл больше десятка оленей, он — мастер от бога. Наги тоже были прирожденными охотниками, и Рюн, хоть сам и не часто охотился, вполне это осознавал.
Поэтому спутники были просто потрясены, когда спустя полдня Кейган вернулся, неся живую косулю, трех зайцев, двух казуаров, две связки бананов и охапку различных съедобных растений. Поймать косулю в одиночку живьем — это немыслимо, а казуар — хищная птица, способная убить охотника. Но самым большим чудом всем показались три зайца. В дождь поймать зайца невозможно. Пихён, Тинахан и Рюн и представить не могли, как Кейгану удалось вытащить зайцев, которые должны были забиться глубоко в норы.
Перед этим горой еды оставалась только одна проблема.
Пихён вышел наружу. Послонявшись под дождем около получаса, он вернулся и с облегчением увидел, что добыча уже разделана. Он с любопытством наблюдал, как косуля исчезла, а живот Рюна сильно округлился. Рюн тяжело дышал, но выглядел счастливым. Закапывая мясо, завернутое в банановые листья, в землю, Тинахан выразил сомнение (конечно, перед этим он заставил Пихёна тщательно вытереть влагу).
— Раз вы так... — Тинахан едва не сказал «кровь», но вовремя поправился. — Раз вы так не любите на это смотреть, то кто в ваших краях занимается разделкой мяса?
— А есть ли другой способ, кроме как сжигать живьем?
Лицо Пихёна, отвечавшего на вопрос, скривилось. Тинахан озадаченно кивнул.
— Вот оно как.
— Поэтому мы не так уж часто охотимся или забиваем скот. Зрелище не из приятных... Многие говорят, что если бы Ким не научил нас выращивать зерно, токкэби от голода так и не смогли бы построить Чымыннури. Строительство Чымыннури началось уже после того, как Ким пришел к нам. Похоже на правду, верно?
Поскольку имя легендарного человека, научившего токкэби земледелию, было Ким, токкэби называли Кимами всех людей. Это могло бы вызвать путаницу, но в этом имени всегда звучало глубокое уважение. Хотя сейчас оно превратилось в простое нарицательное имя.
Кейган, Тинахан и Пихён ели в основном растительную пищу, а мясо решили закоптить. Условия были не самыми подходящими, но благодаря магии токкэби им это удалось. Рюн был заворожен этим зрелищем, которое видел впервые в жизни.
Поскольку путешествие волей-неволей прервалось, Кейган решил принять этот факт и использовать время для подготовки припасов. Поручив Тинахану и Пихёну копчение, Кейган снова отправился на охоту. На этот раз он вернулся с тем, о чем забыл в прошлый раз. Огромное бревно, которое Кейган приволок на плече, привязав лианами, снова заставило спутников потерять дар речи, а Нани — почувствовать себя счастливым.
Дождь лил не переставая четыре дня. Спустя четыре дня убежище превратилось в жилище, с которым не сравнилась бы и хижина опытного охотника. Кейган каждый день приносил горы еды. Остальных поражал не только объем его труда, но и то, как ему удавалось совершать всё это, имея при себе лишь один меч Жаждущий. Но Кейган был немногословен, и Пихён с Тинаханом, бедняги, принялись утешать друг друга небылицами.
— Он кричит: «Соберитесь!», и дичь со всех сторон сбегается и падает замертво перед Кейганом. Как вам?
— Погоди. Мне кажется, он кричит: «Придите!». Или, может: «Пожалуйте сюда!»?
— О! «Пожалуйте сюда!» мне нравится больше. Звучит величественно. Как на самом деле, Кейган?
— Завтра попробую так сделать и расскажу о результате, Пихён.
Кейган, гревший руки над огнем токкэби, ответил бесстрастно.
Убежище, построенное Тинаханом, было уютным. Хоть он и стремился лишь к тому, чтобы внутрь не попадала вода, в итоге у него получились прочные стены и потолок, а пространство внутри согревалось огнем токкэби Пихёна. Однако Кейган всегда сидел у самого входа, где было холоднее всего. Он упорно занимал это место, словно был готов в любой момент выйти наружу или стремился первым заметить опасность, приближающуюся к убежищу. Несмотря на ежедневный тяжелый труд, Кейган дольше всех дежурил по ночам. А когда выдавалась свободная минута, он рассказывал истории о предстоящем пути или старинные предания, чтобы отвлечь Тинахана от мыслей о дожде.
Под неумолчный шум ливня Тинахан, Пихён и Рюн слушали монотонный голос Кейгана. Он рассказывал нелепую историю о романтичном (хотя и не слишком сообразительном) драконе Квидобурите, который любил Небесного исполина, и невероятную легенду о Великом Тигре Пёльби, которого охотники Китальдже сумели одолеть лишь в третьем поколении. Кейган не придерживался какой-то определенной темы, поэтому из тех же уст они слышали мрачные и леденящие кровь истории об Араджитских воинах — самых жестоких людях в истории.
— Женщин они убивали, а мужчин — насиловали.
Рюн был слегка удивлен, но Пихён и Тинахан пришли в полное замешательство.
— Э-э, вы ничего не перепутали?
— Нет. Понимаю, это звучит дико, но тому была рациональная причина. Воины Араджит не имели права заводить детей без позволения Короля. Поэтому они так и поступали. Если партнер — мужчина, ребенок не родится.
Троица дружно застонала.
Так Кейган обеспечивал своих спутников едой, безопасностью и даже развлечениями. Сами того не заметив, они перестали представлять свое существование без него. Это можно было назвать любовью, доверием или зависимостью. А может, всем сразу.
Наверное, именно поэтому на пятый вечер, когда ночь уже вступила в свои права, а Кейган всё не возвращался, ими овладело ужасное предчувствие.
Убирая мокрые волосы со лба, Кейган тяжело вздохнул. Его белое дыхание быстро рассеивалось в косых струях дождя. Капли стекали по щекам, собирались на подбородке и ледяной влагой падали на грудь.
Кейган беспокоился, что спутники заждались его. Но его тело, застывшее на камне, не двигалось. Кейган знал, почему он медлит.
Глядя на свои окровавленные руки, Кейган пробормотал:
— Я не помню.
На ладонях Кейгана, покоившихся на коленях, густая кровь закручивалась маленькими водоворотами и стекала между пальцами. С мокрых волос, свисавших перед глазами, тоже падали красные капли.
Кейган пнул ногой камешек. Камешек, летевший в брызгах крови, ударил одну из лежащих впереди голов. Голова встопорщила чешую, выражая ярость, но Кейгану было всё равно. Больше его заинтересовала другая голова, лежавшая рядом и беззвучно разевающая рот. Она выглядела растерянной. Кейган покачал головой.
— С вами всегда так.
Голова с недоумением посмотрела на Кейгана снизу вверх.
— Когда голова отделена от тела, ты не можешь издавать звуки. Даже если есть рот и голосовые связки, без легких, выталкивающих воздух, они бесполезны.
Голова смотрела на Кейгана с разочарованием и гневом. Кейган с бесстрастным лицом уставился на три головы. Три головы, ровно лежащие посреди алой лужи, напоминали трех наг, по шею погруженных в красное озеро. Кейган убрал прядь волос, попавшую в рот, и сказал:
— Ты ведь можешь читать по губам. Говори.
«Зачем ты убил нас?»
Кейган не ответил. Он считал, что в ответе нет нужды. Однако «нас», о которых говорила голова, немного отличалось от «нас», о которых думал Кейган.
«Мое дитя... Зачем ты убил мое дитя?»
— Ты была беременна?
Пылающий взгляд впился в Кейгана. Он молча посмотрел на голову, а затем огляделся. На лесной поляне в беспорядке валялись части тел, которые раньше были нагами, подставляя себя струям дождя. Кейган прекрасно понимал, что в его деянии нет ни капли героизма. Три наги, окоченевшие от холода, почти не сопротивлялись, и он без труда разделал их.
Внимательно изучая следы жестокой резни, Кейган вскоре нашел то, что искал. Круглое яйцо, выпавшее из разрубленного чрева, белело в кровавой жиже.
Кейган тяжело поднялся. Он взял голову наги. Она была увесистой. Обхватив окровавленную голову обеими руками, Кейган положил ее лицом к небу. Глядя в срез перерубленной шеи, он тихо произнес:
— Говори.
И Кейган, прижавшись губами к обрубку шеи, изо всех сил вдул воздух.
— ...то ты творишь?! — мелодичный голос наги вырвался наружу, словно при взрыве, и тут же смолк, прерванный собственным ужасом. Кейган отстранился. Его лицо вокруг рта было залито кровью.
— На время я стану твоими легкими. Если хочешь что-то сказать — говори, нага.
Кейган снова прильнул к шее. Две другие головы, лежавшие на земле, широко раскрытыми глазами наблюдали за этим жутким зрелищем. Воздух из легких Кейгана снова прошел через горло наги, превращаясь в ее прекрасный голос. Запах мокрого леса смешивался с резким запахом крови, а чудесный, полный скорби голос наги вплетался печальной нитью в полотно дождя.
— Я не могу так умереть. Я и представить не могла, что всё так закончится. Всего через несколько дней... через несколько дней мы были бы в Симограджу. Всего через несколько дней. И в кругу семьи... я бы родила. Своего ребенка... Но как же так!
Кейган не отвечал. Ему нечего было сказать, да и не мог он говорить, не отрываясь от шеи. Он продолжал вдыхать жизнь в трахею наги. Глядя в залитое дождем небо, нага горестно возопила:
— Почему? Почему я должна умереть? Этого не может быть. Я прошла инициацию! Я лишилась сердца под защитой Хранителей! Почему же я умираю? Почему это несчастное существо так и не увидит света... О Богиня, почему!
Серебряные слезы из глаз наги катились по щекам и мочили руки Кейгана, державшие голову. К красной крови на его руках добавился холодный серебряный блеск.
Кейган отстранился от шеи и поднес губы к уху наги. Прижавшись окровавленным ртом к ее уху, он прошептал:
— Раз уж я одолжил тебе свое дыхание, то и я одолжу твою голову, нага.
Нага хотела что-то переспросить, но Кейган не дал ей воздуха, и ее слова утонули в тишине. Кейган положил голову на камень и направился к останкам. Он запустил руку в чрево наги и вытащил яйцо.
Крупное яйцо было целым. Кейган осторожно взял его и поставил на камень рядом с головой наги. Круглое яйцо не стояло, поэтому Кейган взял пригоршню мокрой земли и закрепил его. Ливень смыл кровь со скорлупы, и на камне яйцо засияло, словно белый драгоценный камень. Кейган снова взял голову наги.
— Ты ведь хочешь встретиться со своим ребенком, который еще в яйце.
Кейган высоко поднял голову наги. Поняв, что он задумал, нага закричала. Конечно, это был беззвучный крик. Но две головы, оставшиеся на земле, услышали полный ужаса нирым. Не в силах на это смотреть, они закрыли глаза.
Кейган ударил головой наги по яйцу.
Яйцо разлетелось, и брызги крови, желтка и плоти разлетелись под дождем. Кейган снова поднял голову и с силой обрушил ее на камень. Раздался тошнотворный хруст, во все стороны полетели ошметки. Бум, бум, бум.
Ударив еще трижды, он заглянул наге в лицо. Череп был раздроблен, лицо превратилось в бесформенную массу, из перебитого носа текла кровь вперемешку с мозговым веществом. Кейган равнодушно отбросил изуродованную голову и вытер лицо от нечистот.
— Что думаешь?
Голова не ответила. Кейган, не ожидавший ответа, спокойно продолжил:
— Разве это не интересная тема для размышлений? В момент столкновения о чем она беспокоилась больше — о том, что разобьется ее голова, или о том, что разобьется яйцо?
Казалось, даже струи дождя съежились от этого кощунственного вопроса. Головы наг на земле смотрели на Кейгана с нескрываемой ненавистью. Кейган слабо вздохнул и снова присел на камень.
До сих пор он был Проводником. И он отказывался быть кем-то другим. Когда Рюн спрашивал о Йосби, пытаясь навязать отношения «сын друга — друг отца», Кейган был вынужден отказать. Слишком велик был риск запутаться в роли Проводника. Но теперь, когда он хладнокровно вырезал трех встречных наг, Кейган перестал быть Проводником. Поэтому он не мог вернуться к остальным.
Став Убийцей наг, Кейган был уверен, что убьет Рюна, как только увидит его. Он ни секунды не сомневался в этом.
Поступку Пихёна и Тинахана, которые на рассвете, едва услышав в тишине после дождя пронзительный крик, бросились вон из убежища, можно найти много объяснений. Но главной причиной, конечно, была тревога, вызванная отсутствием Кейгана. Когда перепуганный Рюн последовал за ними, Тинахан на бегу объяснил, что это за звук. Рюн напряг слух, и в этот момент крик повторился.
Пихён и Тинахан, обладавшие более быстрой реакцией, бежали впереди. Рюн, отстававший вместе с Нани, осторожно спросил:
— Это Кейган?
— Нага не стала бы кричать, да и на крик животного это не похоже. Это точно Кейган. Ему наверняка нужна наша помощь. Вот почему он до сих пор не вернулся.
Тинахан объявил это решительно. Дождь кончился, и Тинахан бежал во всю мощь, словно выплескивая гнев за пять дней вынужденного бездействия. За ним неслись Пихён и Нани, а Рюн плелся в хвосте. Странно, но крик становился всё дальше. Встревоженные спутники неслись вперед, забыв о предупреждении Кейгана не перегреваться.
Внезапно лес кончился.
Они замерли в изумлении. Перед ними в лунном свете сиял огромный город. Пихён растерялся.
— Это... это город наг?
— Погоди. Что это за город такой? Где огни?
— В городах наг нет огней! Они и ночью всё видят. Вы разве не знали?
Пока Пихён и Тинахан в замешательстве спорили, подоспевший Рюн сказал:
— В наших городах действительно мало огней, но это не наш город. Здесь нет Башни Сердец.
— Башни Сердец?
— Да. В любом городе наг обязательно должна быть Башня Сердец. Если бы это был наш город, мы бы увидели её издалека. Это больше похоже на руины.
Тинахан и Пихён снова посмотрели на город. Они поняли, что Рюн прав.
Город был огромен. Все трое понимали, что видят лишь его малую часть. Всё, что попадалось на глаза, было либо разрушено, либо покрыто трещинами. Земля когда-то была вымощена камнем, но теперь плиты торчали в беспорядке, словно гуща в супе. Сорняки, пробивавшиеся повсюду, напоминали неопрятную бороду дряхлого города.
Но величие его всё еще внушало трепет. Казалось, строители хотели, чтобы их детище вызывало почтение. Огромные здания, пирамиды, ряды колонн, монументы, лестницы, ведущие в никуда, — всё это вырисовывалось массивными тенями в лунном свете.
Пока все молча созерцали эту картину, Тинахан заметил движение на вершине огромной пирамиды. Он с криком указал туда рукой, и Рюн в напряжении воскликнул:
— Это теплокровное существо!
Рюн увидел силуэт человека с высокой температурой тела. Пока он пытался разглядеть его получше, силуэт исчез внутри пирамиды. Все трое поспешили к ней. На бегу Пихён спросил:
— Ты разглядел? Это Кейган?
— Это был силуэт человека, и он был теплым. Раз теплый — значит, точно не нага. Это наверняка Кейган.
Подойдя ближе, они осознали, насколько высока эта пирамида. Это была пирамида, построенная не из цельного камня, а из зданий. Высота девятиярусной постройки достигала почти ста метров, но из-за огромной площади основания она не казалась такой уж высокой. Горизонтальная поверхность каждого яруса служила дорогой, а на вертикальных стенах тянулись ряды дверей и окон. Между ярусами в разных местах располагались лестницы и пандусы. Пирамида напоминала город, построенный на склонах горы, но при этом была полностью рукотворным сооружением. Спутники замерли в изумлении перед этим «городом внутри города».
Решив, что подниматься по лестницам и пандусам слишком долго, Пихён усадил Рюна на Нани. Тинахан кивнул и принялся перескакивать через ярусы высотой в десять метров, словно это были обычные ступеньки. За восемь прыжков он достиг вершины, а следом за ним подоспели Пихён и Рюн верхом на скарабее.
Верхний ярус пирамиды занимал грандиозный особняк. На этой головокружительной высоте, где фиолетовое ночное небо и луна казались совсем близкими, залитый лунным светом особняк выглядел зловеще. Все трое одновременно почувствовали, что им совсем не хочется заходить внутрь, и, заметив заминку друг друга, поняли, что это общее чувство. Тинахан с недовольным видом крикнул:
— Кейга-а-ан!
Темный особняк словно проглотил крик Тинахана. Спутники в замешательстве переглянулись. В этот момент из глубины здания снова донесся звук, похожий на крик.
Они бросились внутрь.
Заметив два тепловых силуэта, убегающих в чащу леса, Само пожалела, что на дворе ночь и совсем недавно шел дождь. Из-за этого температура воздуха была крайне неподходящей для бега наг. Само и Кару несколько раз едва не потеряли след.
В тот момент, когда они выскочили на место, где след обрывался, перед ними предстал город. Само в растерянности огляделась. Не увидев Башни Сердец, она поняла, что это не город наг. Но южнее Пограничной черты не могло быть городов других рас. Внимательно осмотревшись, Само поняла, что это не город, а руины, но вопросов от этого меньше не стало. Наги не оставляли после себя даже руин.
Во время Великой войны расширения все города неверных южнее Пограничной черты были разрушены, а камни и произведения искусства использовались для строительства городов наг. На месте исчезнувших до последнего камня городов наги высаживали деревья. Это был нелегкий труд, но благодаря кропотливой и упорной работе разведотрядов города неверных навсегда скрылись под покровом джунглей. Поэтому руин вроде тех, что стояли перед ними, существовать не должно было.
Однако Кару разрешил ее сомнения. Глядя на город, виднеющийся за лесом, Кару в напряжении передал:
[Богиня милостивая! Они вошли в город Дуоксини!]
Само недоуменно склонила голову.
[Город Дуоксини? Ты имеешь в виду больных лихорадкой Дуоксини?]
[Нет, я о настоящих Дуоксини. Лихорадку так назвали только из-за ужасного внешнего вида больных. Но в этом городе живут настоящие Дуоксини. Город уцелел только потому, что они здесь.]
Само не понимала.
[Ты про тех гордецов, что потеряли своего Бога? Но как они всё еще живы без Бога?]
[Они живут, забыв об облике и поведении, предписанных божеством. Они едят собственных детей, женщины спят с женщинами, мужчины с мужчинами, и у них рождаются дети...]
[Погоди. Дети у партнеров одного пола?]
[В особо тяжелых случаях они рожают в одиночку, без пары. А потом съедают это дитя или совокупляются с ним, и снова рожают. Срок жизни у них тоже какой угодно. Одни живут сотни лет, другие — всего несколько десятков дней. Есть те, у кого голова на заднице, у кого пять сердец, кто молодеет с годами... У них нет ни предписанной формы, ни правил. Всё потому, что они потеряли Бога. Тем не менее, они как-то до сих пор существуют.]
[Кошмар какой. Но откуда ты об этом месте знаешь?]
[Я ведь мужчина. Странствуя, нужно знать места, куда лучше не соваться. Разведчики наверняка тоже знают об этом городе.]
Само кивнула. [Наверное.] И она сделала шаг вперед. Кару в изумлении смотрел на неё и лишь спустя мгновение смог передать нирым:
[Подождите! Вы куда?!]
[Туда. Ты же сказал, они вошли внутрь?]
[Я же сказал, там Дуоксини! Их даже убить невозможно!]
[В смысле — они бессмертны? Ты же только что говорил что-то про срок жизни.]
[Я имел в виду, что нет единого способа борьбы с ними. Одни умирают от легкого касания, а другие продолжают жить, даже если им отсечь голову и разрубить тело пополам. Некоторые даже воскресают. Мы тоже живучи, но с этими вообще непонятно, как расправляться. У них всё шиворот-навыворот.]
[Звучит хлопотно. Но у меня есть дело.]
[Рюн погибнет! У него ведь есть сердце, он не выдержит...]
[А может, он просто пройдет через город без происшествий. Ты же сам сказал, у них нет никаких правил.]
Кару не нашелся, что ответить. Замечание Само было верным.
Само мягко улыбнулась и передала:
[Я должна увидеть, что с ним стало. Это моя работа. Спасибо за полезную информацию, наблюдатель.]
И Само зашагала дальше. Кару не стал её удерживать. Как и сказала Само, непредсказуемые Дуоксини вполне могли оставить отряд Рюна в покое. Кару тоже должен был в этом убедиться.
Но, следуя за Само, Кару думал о другом. Он страстно желал еще раз увидеть её улыбку.
Спустя несколько часов Рюн, Пихён, Тинахан и Нани оказались именно в той ситуации, которой опасался Кару. На их взгляд, ситуация была даже слишком точной.
Войдя в особняк, они долго плутали в темноте, пока не наткнулись на проход, ведущий вниз. Так они оказались внутри пирамиды. Внутреннее пространство пирамиды было поразительно огромным и запутанным. Лабиринт из бесчисленных лестниц и переплетающихся коридоров был трехмерным. Проблуждав там почти пять часов, спутники потеряли всякое представление о том, в какой стороне выход и на какой высоте над поверхностью земли они находятся.
Или как глубоко под землей.
Они смутно догадывались, что под землей находится пространство, зеркально отражающее надземную часть пирамиды. В разрезе пирамида напоминала гигантский ромб, центр которого находился на уровне почвы. Таким образом, внутреннее пространство было в два раза больше того, что виделось снаружи. Само по себе это вызывало головокружение, а с учетом бесконечных коридоров, лестниц и комнат общая протяженность путей могла исчисляться десятками километров.
И из этого великого лабиринта бесконечным потоком хлынули Дуоксини.
— Проклятье! Сколько же их здесь!
Тинахан зарычал, когда на него бросился пятиногий Дуоксини. Хотя эти отростки и служили ногами, далеко не все они на ноги походили. Тинахан, который до этого сдерживал погоню, раня врагов в ноги, почувствовал не столько ужас, сколько замешательство перед этим нелепым обликом. Дуоксини взлетел в воздух с яростным ревом:
— Белое небо рвется, гнойная совесть лягушки!
— Взаимно!
Бросив первое попавшееся слово в ответ, Тинахан не стал выбирать, в какую из пяти ног бить, а просто выставил копье в сторону и протаранил противника всем телом. В момент столкновения Дуоксини, находившийся в воздухе, отлетел с такой скоростью, словно камень, выпущенный из пращи. Тяжело рухнувшись в конце коридора, Дуоксини, видимо, повредил что-то внутри и забился в конвульсиях, дергая всеми пятью ногами и испуская крики:
— Твои подошвы радостны! Зеленый! Рука! Ночь! Девятая правая пена!
Рюн, не слишком чувствительный к звукам, не обращал внимания на странные речи Дуоксини, но у Пихёна голова шла кругом. Говорят, что три сказителя могут погубить токкэби. Можно было бы просто не обращать внимания на эту галиматью, но Пихён невольно вслушивался в крики Дуоксини, мучительно пытаясь найти в них хоть какой-то смысл. Разумеется, смысла не было, была только головная боль.
Впрочем, ни яростные атаки Дуоксини, ни их безумные вопли не могли укротить пыл Тинахана. В темных коридорах Дуоксини появлялись в неисчислимых количествах, но там, где бежал Тинахан, словно прокладывалась широкая дорога. Ни один Дуоксини не задерживался перед ним дольше чем на один вздох. Тинахан не просто бежал — он колол, рубил, крушил, пинал, клевал и топтал. Он лишь не издавал Сокрушительный вопль, помня о замкнутом пространстве, но во всем остальном обрушивал на врагов всю свою мощь, и при этом его скорость не падала, словно он бежал по открытому полю. Пихён, Рюн и Нани едва поспевали за ним, задыхаясь от бега.
Однако Тина...
http://tl.rulate.ru/book/169421/13704583
Готово:
