Не вышло.
— Эх... — вздохнул Цзин Юань и побрёл домой. Сегодня он потерпел неудачу. Наверняка мальчик убежит в другое место. Он не понимал: он ведь подошел так осторожно, почему тот не ослабил бдительность?
Дома его встретил суровый взгляд отца и мать, сидящая за накрытым столом.
«Плохо дело... Забыл про время», — мысленно выругал себя Цзин Юань. Из-за слежки он совсем потерял счет часам, а родители ждали его к ужину.
Но... мысли снова вернулись к мальчику, жующему плесень.
— Где ты пропадал? Так поздно не возвращаются! Ещё немного, и я бы поднял Облачных Рыцарей! — отец был сердит. Сын всегда был послушным, что за странные перемены?
— Цзин Юань, садись скорее, поешь, — вмешалась мать, желая отложить воспитательную беседу на потом.
Цзин Юань молча сел за стол. Он смотрел на еду и не брался за палочки. Заметив неладное, родители спросили:
— Что случилось, Цзин Юань? Еда не нравится?
Он помолчал, а затем тихо спросил:
— ...Заплесневелую еду ведь нельзя есть, правда?
Родители опешили. Их сын, лучший ученик, задаёт такие глупые вопросы?
Отец потянулся потрогать лоб сына, бормоча: «Вроде жара нет...»
Цзин Юань отмахнулся от руки отца и серьезно посмотрел ему в глаза:
— Отец, как ты думаешь, может ребенок моего возраста три дня питаться одной булочкой? Булочкой с кулак. И в конце съесть её, даже когда она покрылась плесенью?
Родители переглянулись. Кажется, воспитание дало сбой... Или мир перевернулся.
Три дня — одна булочка? Да их сын за один присест может умять целое блюдо...
Когда ледяной шторм накрыл улицы Лофу, рваное одеяло из мешковины, которым укрывался Сотаку, источало затхлый запах сырости...
Сотаку решил, что нужно попытаться найти работу. В Центральной гавани Приюта звёздных яликов он уже всем примелькался не с лучшей стороны, поэтому перебрался в Переулок ауруматонов. Там было много закусочных и ещё больше тёмных углов...
Сжимая окоченевшие пальцы, он стоял у черного входа в ресторан и смотрел, как бородатый хозяин вытирает руки о жирный фартук — такой засаленный, что в нём можно было увидеть своё отражение, пахнущий соевым соусом и мясным бульоном.
— Эй, малец, — голос хозяина был шершавым, как гравий. — Мне нужно груз перетащить. Осилишь?
Сотаку промолчал, лишь решительно расправил худые плечи.
Хозяин уставился на его левую руку, замотанную черной тряпкой, и в конце концов достал из кошелька несколько монет. Стрелы звякнули, упав в ладонь:
— Держи. Купи себе одежду...
Сотаку рухнул на колени и с глухим стуком ударился лбом о брусчатку. Он не сказал «спасибо», но когда поднялся, его глаза были красными, словно налитыми кровью. Этот человек дал ему шанс выжить.
Честно говоря, Сотаку чувствовал, что замерзает насмерть. Даже во сне холод не отступал ни на миг...
Под брезентовым навесом старьёвщика он долго колебался над кучей латаного тряпья, пальцы снова и снова ощупывали тёмно-серую ткань — тёмный цвет лучше скроет узоры, ползущие по шее.
— Эти три, — его голос прозвучал тихо, как писк комара.
— Пять стрел, — торговец скривился.
Сотаку отдал всё, что у него было, добавив ещё две монеты. Ткань натирала кожу, была старой, но держала тепло. Впервые за два месяца он согрелся.
Ночью, лёжа на мешковине в «новой» одежде, он всё ещё чувствовал холод, но теперь тепло его тела согревало одежду, деревянную лошадку и даже растапливало лед вокруг его лежбища...
Шли дни. Чтобы не злить владельцев лавок, он сам начинал протирать столы, подметать пол. Торговцы лишь вздыхали, но Сотаку просил лишь объедки, хоть ложку, хоть крошку!
Спустя полмесяца его приютил хромой хозяин ларька с вонтонами. Помогая готовить, Сотаку всегда низко опускал голову. Левая рука была неловкой, словно чужой; нож то и дело задевал костяшки, и выступающие капли крови он тут же прижимал грязной тряпкой.
Хозяин ничего не говорил, лишь после закрытия тайком совал ему горячую пампушку: «Ешь скорее, пока жена не увидела».
Принимая еду, пальцы Сотаку дрожали.
Разнося заказы, он всегда смотрел в пол, поднос прижимал почти к груди, быстро ставил и уходил, избегая взглядов посетителей.
Черная ткань плотно обматывала левую кисть, предплечье и трижды обвивала шею. Он боялся разматывать её даже ночью. Если кто-то увидит, его примут за Мерзость Изобилия...
Два с половиной месяца спустя, в полдень, беда пришла внезапно...
Когда Сотаку с горячим супом пробирался через толпу, пьяный посетитель налетел на него. Сотаку инстинктивно отдернул руку, и кипящий бульон описал в воздухе оранжевую дугу, выплеснувшись ему на тыльную сторону ладони.
— Виноват, виноват!
Пьяница потянулся, чтобы смахнуть грязь, но Сотаку намертво вцепился в повязку, ногти впились в ладонь.
— Да открой ты, вдруг ошпарился!
Зеваки начали подначивать, и пьяница, воспользовавшись замешательством Сотаку, рывком сорвал ткань.
Когда черная тряпка упала, вокруг раздался коллективный вздох ужаса.
Солнце осветило левую руку и шею Сотаку: золотые трещины, словно живые лозы, пульсировали под кожей металлическим блеском.
Зрачки кровавого цвета сузились в точки. Правая рука мёртвой хваткой сжала левое плечо, костяшки побелели.
— Это Мерзость Изобилия!
Кто-то закричал...
Облачные Рыцари прибыли быстро. Осмотрев Сотаку, они объявили толпе: «Не Мерзость Изобилия, возможно, просто старые раны»...
Хозяин присел на корточки перед ларьком и вздохнул, вертя в руках непроданный пирожок:
— Парень, я не гоню тебя...
Он не договорил, но Сотаку видел, как клиенты за соседним столиком спешно собираются и уходят. Хозяину нужно кормить семью...
Сотаку низко поклонился человеку, давшему ему приют. Эти два с половиной месяца подарили ему жизнь, позволили быть сытым — пусть одними пампушками, но он был безмерно благодарен.
— Спасибо, что приютили меня, я всё понимаю... — прошептал он, дрожа всем телом.
Когда Сотаку собирал свои пожитки, хозяин вдруг сунул ему полмешка грубого риса и тут же отвернулся. Сотаку бережно уложил рис в дырявый мешок; ткань скользнула по ладони, оставив ощущение тепла.
Бросив последний взгляд на дымок над ларьком с вонтонами, он повернулся и ушел в глубь переулка. Черная ткань развевалась на ветру, как рваный флаг.
Время шло. Сотаку чудом пережил зиму благодаря тому мешку риса.
Снег на старом ватнике таял, но он уже чувствовал запах сырой земли. Старая акация в начале переулка подернулась нежной зеленью, словно сшила себе новый наряд.
http://tl.rulate.ru/book/167976/11613629
Готово:
