Он забрался на самую высокую кирпичную стену приюта. Ветер пронизывал тонкую одежду, снег внизу слепил белизной.
«Спрыгну — сломаю ноги, да?»
Он смотрел на камни у основания стены, представляя, как сломанная кость прорывает кожу:
«Тогда даже сил не останется терпеть издевательства, будет ещё хуже!»
Он сполз вниз, сел в снег и заколотил по земле окоченевшими руками. В голове билась одна мысль: даже умереть не могу, какое же я ничтожество!
Другие сироты иногда проявляли доброту.
Как-то днём девочка с косичками положила у его ног половину засохшей лепёшки, но увидела его левую руку и попятилась.
Сотаку молчал.
Вдруг он резко пнул лепёшку, та укатилась в грязную лужу. Девочка в испуге убежала.
Он смотрел на грязный кусок теста и вспомнил первую конфету, полученную в детдоме прошлой жизни. Но сейчас в душе была лишь ледяная пустошь.
По ночам он сидел у стены в одиночестве. Золотые трещины слабо мерцали под луной, как зловещее клеймо.
Он ни с кем не говорил, просто тупо смотрел на луну, не понимая, за что его швырнули в такую жизнь.
Снег валил хлопьями. На пустыре он веткой рисовал смайлик.
Палка чертила дуги: глаза — два круга, но рот никак не хотел загибаться вверх, и в итоге получилась гримаса плача.
Снег быстро засыпал рисунок, скрыв искаженное лицо. Так же, как его ежедневная приклеенная улыбка рассыпалась в холодное отчаяние от малейшего прикосновения.
Он начал принимать прозвище «Мерзость Изобилия», но так и не смирился с судьбой.
Каждый день, тренируя улыбку перед водой, он считал про себя: 1 вдох, 2 вдоха... 10 вдохов.
К концу счёта он уже сам не понимал — маска это или шрам, въевшийся в плоть.
Пять жестоких лет пролетели быстро. Сотаку всё ещё был жив, ему исполнилось тринадцать.
Лунный свет поздней осени, похожий на посеребренный лёд, косо падал на щербатую стену приюта.
Тринадцатилетний Сотаку сжался в тени у основания стены, правой ладонью вновь и вновь поглаживая шершавый кирпич.
Эта стена, державшая его в плену десять лет, сегодня станет последним препятствием на пути к свободе.
Он был тощим, как высохший тростник. Под выстиранной до белизны грубой тюремной робой рёбра очерчивались в лунном свете чётко, словно резьба по камню.
Когда колокол пробил двенадцать раз, он глубоко вдохнул, впился онемевшими от холода пальцами в щели кладки, уперся левой ногой в корень сорняка, торчащий меж кирпичей, и правой ногой резко оттолкнулся вверх.
Шорох ладоней о камень прозвучал в ночной тишине пугающе громко.
С ободранной кожи выступили бисеринки крови, смешиваясь с известковой пылью в тёмно-красную корку, но боли он не чувствовал.
Старые шрамы от розог директора за десять лет, синяки от драк за еду, спазмы вечно пустого желудка...
Все эти въевшиеся в кости страдания сейчас были перекрыты импульсом куда более мощным.
Когда кончики пальцев наконец ухватились за гребень стены, он, как испуганный кот, подобрал тело, животом переваливаясь через холодный камень.
Приземлившись, он почувствовал острую боль в левой лодыжке — подвернул ногу. Он, пошатываясь, упал на колени, содрав ладони о гравий ещё сильнее.
Но он рассмеялся.
В груди взорвался беззвучный крик: «Свободен!»
Этот крик заставил звенеть перепонки, заставил забыть о вывихе, заставил сорваться с места и побежать как безумный!
Ночной ветер ворвался за воротник, неся запах сухой травы и земли. Это был запах, которого он никогда не знал, — запах свободы.
Оглянувшись на темнеющий силуэт приюта, он видел, как удаляется серая тюрьма, поглотившая десять лет его детства. Луна отбрасывала за ним длинную тень — словно гончая, наконец сорвавшая цепи.
Сотаку не знал, что финиш этой исступлённой гонки станет лишь началом заключения в новой, ещё более жестокой клетке.
Три дня спустя, окраина Приюта звёздных яликов.
Сотаку сидел в углу полуразрушенной лачуги, прислонившись спиной к заплесневелым доскам. Его тюремная роба была порвана о колючую проволоку во время побега, босые ноги покрывала грязь, а некогда белоснежные волосы сбились в грязный войлок, скрывая половину лица.
Голод, словно невидимая рука, сжимал желудок и безжалостно мял его; каждый спазм отзывался острой болью. Впервые он узнал, что желудок действительно может «кричать» — это было не тихое урчание, а предсмертный вой зверя, рвущийся из глубины грудной клетки.
Сотаку начал просить милостыню на углу улицы.
В битой миске лежало лишь несколько ржавых стрел. Прохожие редко бросали монеты, их было ничтожно мало. Носильщики в грубых одеждах обходили его стороной, и лишь изредка какая-нибудь домохозяйка с корзиной кидала к его ногам капустный лист или выливала остатки рисового отвара.
Вечером третьего дня пьяница опрокинул его миску, и стрелы раскатились по грязной луже. Сотаку бросился подбирать их, но тяжелый сапог наступил ему на руку.
— А ну пшёл вон, побирушка!
От дикой боли, причиняемой давящей подошвой, в глазах потемнело, но он намертво вцепился в грязную монету и не разжимал пальцы, пока пьяница, ругаясь, не ушёл прочь.
Той ночью Сотаку окончательно расстался с гордостью...
В Центральной гавани Приюта звёздных яликов была лишь одна лавка с паровыми булочками на выходе из переулка. Хозяин — здоровяк с мясистым лицом — всегда носил за поясом тесак для разделки мяса.
Сотаку, спрятавшись за кучей мусора напротив, наблюдал за ним целый день. Каждые пятнадцать минут хозяин поворачивался к плите, чтобы подбросить дров. Это был единственный слепой угол.
Когда закатное солнце растянуло тень хозяина по земле, ладони Сотаку вспотели — не от страха, а от невыносимого желания. Он, словно изготовившийся к прыжку леопард, сорвался с места ровно в тот миг, когда хозяин отвернулся. Правая рука молниеносно выхватила из пароварки самую маленькую булочку, и мальчик бросился наутёк.
Сердце колотилось так, что отдавалось в висках, за спиной слышался рёв хозяина и топот погони. Сотаку нырнул в узкий проулок, петляя между лачугами, пока звуки преследования не стихли.
Привалившись к холодной глинобитной стене, он дрожащими руками снял кожицу с булочки...
Теплый запах пшеницы вперемешку с ароматом мяса ударил в нос, и он едва не заплакал. Но, откусив лишь крошечный кусочек, он тщательно завернул еду в тряпку и спрятал на груди, в самом тёплом месте.
С того дня воровство стало его ритуалом выживания.
Он крал только еду и всегда только по одной штуке — булочку, пампушку или половину чёрствой лепешки.
http://tl.rulate.ru/book/167976/11613627
Готово:
