Капитан всегда после муштры сажал его на порог, держа на руках, и мозолистой ладонью крутил барабанчик-погремушку из кости зверя.
— Хе-хе, мои ребята посоветовали купить. Кто бы мог подумать, что эта маленькая штуковина стоит тридцать стрел. Нравится, малыш?
Когда мужчина говорил, его кадык перекатывался вверх-вниз. Сотаку не понимал, что такое «стрелы», но звук барабанчика казался ему приятнее, чем армейский горн.
В углу жилища были свалены доспехи капитана. Солнце, падая на пластины, отбрасывало на стену пляшущие зайчики.
Он любил ползать за этими светлыми пятнами, пока капитан не подхватывал его и не усаживал к себе на колено:
— Со-та-ку. Скажи за мной — Со.
— Сё... — невнятно бормотал он, посасывая палец.
— Со. Как «Сора» — небо... — капитан терпеливо щипал его за щёку. — Таку. Как «Таку» — болота. Со-та-ку.
— Со... таку.
В тот день мужчина смеялся так громко, что у Сотаку заложило уши.
Позже он понял, что это было первое имя, принадлежащее «ему», которое он выучил после попадания в этот мир.
В ночь перед отправкой на фронт капитан что-то вырезал при свете лампы.
Сотаку лежал рядом и смотрел, как деревянная стружка падает на его белые волосы, будто снежная крошка.
Вдруг мужчина сунул ему что-то в руки — это была деревянная лошадка размером с ладонь. На крупе криво были вырезаны два иероглифа: «Хэйан» — Спокойствие.
— Жди, когда я вернусь... — голос капитана был тихим, с дребезжащими нотками, похожими на звон металла. — Жди меня в приюте послушно, я приду и заберу тебя.
Он не знал, что такое «приют», о котором говорил капитан, просто не понимал слова. Он знал лишь то, что когда проснулся на следующий день, полог всё так же колыхался на ветру, но ни барабанчика, ни доспехов уже не было.
Сотаку стоял перед незнакомыми каменными воротами, прижимая к груди деревянную лошадку.
Он вдруг вспомнил романы, которые читал до перерождения. У главных героев всегда появлялась Система, выдающая задания, или мудрый дедушка-дух, наставляющий в голове.
Но он прождал три дня. Кроме завывания ветра в дверных щелях — ничего.
Своим телом и памятью прошлой жизни он понял, где оказался. Это был сиротский приют.
Каменные стены здесь были холоднее доспехов капитана.
Первым его толкнул мальчишка на полголовы выше, отобрав последние полкуска лепешки с отрубями, которую Сотаку прятал за пазухой.
— Чудовище!
Мальчишка бросил лепешку в грязь и растоптал, а затем крикнул:
— Твою мамку что, сожрало Поражение Марой?
Сотаку бросился на него, пытаясь укусить за руку, но его жестоко отшвырнули в угол. Затылок ударился о каменную ступень, и перед глазами взорвались искры.
— Взбунтовался, отродье?!
Смотрительница вздёрнула Сотаку за воротник. Брызги слюны полетели ему в лицо вместе с кислым запахом дешевого эля.
— Эти глаза, эти руки... Ты просто прирождённый вестник беды!
Её ногти впились в золотые трещины на его руке. Боль пронзила тело дрожью, но он до крови закусил губу, не желая плакать — капитан говорил, что мужчины не плачут по пустякам.
Ночью, забившись в угол дровяного сарая, он спрятал деревянную лошадку на груди, пальцами раз за разом обводя вырезанное слово «Хэйан».
Лунный свет падал из разбитого окна прямо на трещины левого запястья. Семь золотых линий во тьме казались живыми змеями.
«В прошлой жизни детский дом, в этой — приют. Попаданчество? Да вы издеваетесь?!»
Он мысленно выругался в пустоту, но его внутренний голос прозвучал тонко, как писк комара.
Восторг от самого факта перерождения выветрился быстро, реальность отвесила звонкую пощёчину.
У Сотаку не было ни золотого пальца, ни мудрого наставника. Даже единственная опора исчезла на поле боя.
Так продолжалось три года.
Шестилетний Сотаку уже научился оценивать обстановку перед тем, как хватать еду, прятаться в сарай, когда смотрительница начинала браниться, и молча подсчитывать длину трещин, свернувшись на полу после побоев.
Он больше не фантазировал, что он главный герой. Мысли о «ауре попаданца» давно переварились желудочным соком в бесчисленные голодные ночи.
Пока другие дети плакали из-за игрушек, он уже умел прятать найденные дикие овощи в щелях между кирпичами и греться зимой, прижимая к телу деревянную лошадку — единственную нить, связывавшую его с прошлым.
Весть о гибели капитана пришла в снежный день.
Директор стоял во дворе с бумагой, скрепленной красной печатью, и ветер рвал его слова в клочья:
— ...Третий отряд Облачных Рыцарей полностью уничтожен... компенсация передана...
Сотаку сидел на корточках в углу, пересчитывая трещины, но когда услышал «Третий отряд», его пальцы замерли.
Конец трещины на левом предплечье незаметно добрался до основания большого пальца, холодно поблёскивая золотом на фоне снега.
В тот вечер он не считал узоры.
Он так сильно сжал деревянную лошадку, что щепка вонзилась в ладонь. Выступила капля крови, смешалась с золотой линией, напоминая расплавленный закат.
Впервые в приюте он заплакал в голос. Не от боли и не от голода. А потому, что тот мужчина, который крутил барабанчик так, что дрожали стены, и учил его говорить «Сотаку», больше никогда не придёт за ним.
Когда разбилась последняя надежда, он вдруг понял: этот мир не предоставит ему особых привилегий только потому, что он пришел из другого измерения.
Выживание зависело не от фантазий, а от спрятанных в стене корешков, от терпения, выученного при счете трещин, и от саднящей раны на ладони — больной, но отрезвляющей.
Он снова сунул лошадку за пазуху, прижав к сердцу, чувствуя холод дерева и тепло собственного биения жизни.
Сургучная печать на секретном приказе Альянса холодно поблескивала в свете свечи. Алые оттиски Комиссии по алхимии и Облачных Рыцарей перекрывали друг друга на белой бумаге:
«Младенец №522. Носитель генетической последовательности Изобилия. Уровень угрозы: критический. Опекунскому отряду докладывать о состоянии ежедневно. При появлении признаков мара-трансформации — ликвидировать на месте».
Когда капитан сжимал этот документ, костяшки его пальцев побелели.
Снаружи палатки доносилось шуршание — Сотаку рисовал угольком лошадку, пряча левую руку за спину так, что золотые трещины лишь изредка мелькали под чёрной тканью.
Он произнёс в коммуникатор три слова: «Отклонений нет».
Кадык капитана дёрнулся трижды, словно он проглотил не доклад, а те дикие фрукты, что три года носил ему Сотаку, его невнятное «Спокойной ночи, капитан» перед сном и тот кусок чёрной ткани, затертый до блеска, который сейчас был спрятан в его рукаве.
http://tl.rulate.ru/book/167976/11613625
Готово:
