Глава 17: Язык Металла и Шёпота
Следующие дни в Гробнице Первых проходили в ритме, заданном самим местом: размеренно, глубоко, с почтительным вниманием к деталям. Воздух был наполнен не страхом, а сосредоточенностью. Смерть охотников и бегство третьего подарили им передышку, но Кант знал — это лишь затишье. Виктор не простит вызова. «Сломанное Солнце» вернется, и уже не втроем.
Поэтому обучение стало их оружием. Но оружием особым.
Кант разделил дни на циклы. Утро посвящалось физической подготовке и изучению Гробницы. Он заставлял Стаю бегать по сложным, лабиринтообразным тоннелям, развивая ловкость и память о плане убежища. Они учились двигаться в абсолютной темноте, полагаясь на слух, обоняние и осязание. Бардок, сильнейший из них, ворчал, но подчинялся — авторитет Канта после лесной засады был непоколебим.
Днем Кант садился с металлическими пластинами. Он не пытался учить других «Песни Целого» в полной мере — для этого нужно было сначала самому понять ее до конца. Вместо этого он вычленял практические элементы. Упражнения на контроль дыхания, которые успокаивали ярость. Техники внутреннего наблюдения, чтобы отделить собственные эмоции от примитивных позывов Зверя. Он называл это «настройкой слуха».
Элира оказалась неожиданно способной ученицей. Ее звериная сущность была более гибкой, менее зацикленной на грубой силе. Она первой после Канта смогла на несколько минут полностью заглушить внутренний рык и сидеть в абсолютной тишине, прислушиваясь к далекому капанью воды.
— Я… слышу, как растет мох на северной стене, — сказала она как-то раз, открыв глаза, полные изумления. — Это… странно.
— Это восприятие, — ответил Кант. — Зверь чувствует мир острее. Наша задача — не дать этим чувствам захлестнуть нас, а использовать их. Как стражу.
Братья Гарн и Торн, молчаливые и практичные, взяли на себя обустройство логова. Они расчистили завалы в боковых тоннелях, обнаружив еще несколько небольших залов и источник чистой воды. Торн, обладавший умелыми руками даже в полузвериной форме, пытался разобраться в странных механизмах у входа в главный зал — чем-то вроде каменных противовесов, которые, возможно, управляли скрытыми дверьми или ловушками.
Но самой большой загадкой оставались артефакты в нише: доспех и посох.
Однажды ночью, когда остальные спали, устроившись в дальнем, самом теплом зале на подстилках из сухого мха, Кант вновь подошел к ним. Он не прикасался к доспеху с первого дня. Что-то удерживало. Будто он был недостоин. Но посох… посох манил.
Он взял его в руки. Металл был не холодным, а… нейтральным. Как будто принимал температуру того, кто к нему прикасался. Вес был идеально сбалансированным. Кант провел пальцами по сложной резьбе. Это не были просто узоры. Это был текст. Более тонкий и сложный, чем на плитах. Язык Первых.
Он закрыл глаза, позволил сознанию отрешиться от человеческой логики, от попыток «прочесть». Вместо этого он попытался почувствовать. Он вспомнил состояние в лесу, тот странный унисон человека и зверя, когда он планировал атаку. Он попытался воссоздать это чувство здесь, в тишине святилища.
И тогда под его пальцами резьба зашевелилась.
Не физически. Это было ощущение внутри его черепа. Словно крошечные искры пробегали от кончиков когтей в мозг, неся с собой не слова, а… концепции. Образы.
Столп. Опора. Единство. Проводник.
Посох был не оружием в привычном смысле. Он был инструментом фокусировки. Ключом не только к двери, но и к внутренней силе того, кто понимал «Песнь». Он мог… стабилизировать трансформацию? Усиливать контроль? Или нечто большее?
Кант открыл глаза. Резьба снова была неподвижна. Но знание осталось. Чтобы использовать это, ему нужно было понять больше. Намного больше.
Его размышления прервал легкий звук шагов. Это был Бардок. Он не спал.
— Опять с твоим древним железом? — спросил он, но без прежней насмешки. В его голосе было усталое любопытство.
— Слушаю, — ответил Кант, не выпуская посох из рук.
— И что он тебе говорит?
— Что мы стоим на пороге чего-то великого. И что мы к этому не готовы.
Бардок тяжело опустился на каменный выступ рядом.
— Кант. Я… я чувствую. Лес после той ночи. Он и тот же, и нет. Мы убили людей. Не в ярости, не в самозащите прямо в клетке. Мы выследили их. Как они выслеживали нас. Кто мы после этого?
Это был глубокий, философский вопрос от того, кто привык решать вопросы силой. Кант посмотрел на него.
— Мы те, кто выживает, Бардок. Но выживание бывает разным. Можно выжить, как затравленный зверь, прячась и нападая из-за угла. А можно… выжить как народ. Как культура. У Первых было и то, и другое. Они не просто выживали. Они жили. Строили, думали, творили. Их погубила не слабость. Их погубило забвение. Они забыли, кто они, и стали просто зверями. Мы не можем позволить этому случиться с нами.
— Ты говоришь как вождь. Как Люциан, — тихо сказал Бардок.
— Люциан — наш отец и наш маяк, — твердо ответил Кант. — Но его путь — путь войны огня и стали. Наш путь… наш путь должен быть иным. Войны нам не избежать. Но мы должны сражаться не только за свободу от цепей, но и за свободу от собственной природы. Чтобы когда цепи падут, нам было что предложить миру, кроме когтей.
Бардок долго молчал, глядя на мерцающие в свете их самодельной масляной лампы металлические пластины.
— Эти символы… ты действительно понимаешь их?
— Начинаю. Это как язык. Сначала ты слышишь только шум. Потят различаешь слова. Потом улавливаешь смысл. Сейчас я различаю слова. — Кант вздохнул. — И один из первых смыслов — «равновесие». Сила без мудрости — слепа. Мудрость без силы — беспомощна. Мы должны развивать и то, и другое.
На следующее утро Кант изменил распорядок. После физических упражнений он собрал всех в главном зале.
— Мы будем учиться не просто слушать, — объявил он. — Мы будем учиться говорить.
— Говорить? — переспросил Торн, скептически хмыкнув. — У нас рты есть.
— Не на человечьем языке, — сказал Кант. — И не на языке рыков. На языке Стаи. Языке знаков, положений тела, тишины. Если мы не можем скрыть свой запах от вампиров, мы должны научиться скрывать свои намерения. Двигаться как один организм в темноте. Атаковать без звука. Отступать без паники.
Он начал с простого. Разработал набор жестов когтистой рукой: «враг», «число», «направление», «ждать», «атаковать», «отступать». Потом добавил позы: пригнувшаяся фигура — «засада», замершая на месте — «слушай», медленное смещение в сторону — «обходи».
Сначала это казалось нелепым. Бардок путался, его мощные руки были созданы для ударов, а не для тонких жестов. Но Элира схватывала на лету. Братья, видя практическую пользу — возможность координироваться на охоте или при опасности, — стали тренироваться с упорством.
Через несколько дней они провели первую «немую охоту» в пределах Гробницы. Кант изображал дозорного вампира. Элира, получив от Торна знак «два» и «слева», бесшумно подкралась с одного тоннеля. Гарн, увидев жест Бардока «отвлечь», швырнул камень в противоположную сторону. Пока воображаемый «вампир» отвлекался, Элира и Бардок «нейтрализовали» его в полной тишине.
Это сработало. Более чем.
В тот вечер, деля скромную трапезу из сушеного мяса и лесных кореньев, они чувствовали не голод выживания, а некое подобие товарищества. Они были не просто сбежавшими рабами. Они были командой. Стаей.
А Кант, наблюдая за ними, чувствовал, как тяжесть ответственности ложится на его плечи все больше. Он открыл ящик Пандоры, принеся в этот мир не просто знания другого человека, но семя иной философии для ликанов. Он вел их по краю пропасти между зверем и разумом. Один неверный шаг — и они сорвутся либо в животную жестокость, либо в беспомощное философствование.
Но когда он снова взял в руки посох, и под пальцами вновь пробежали искры-концепции, он почувствовал не страх, а решимость.
Проводник, — сказал ему металл. И Кант понял. Он был проводником. Проводником для этих потерянных душ из тьмы рабства к туманному свету иного будущего. Путь был опасен. Но отступать было некуда. «Сломанное Солнце» не спит. И где-то там, в своем замке, Люциан, их отец и герой, точит клыки для великой войны. А они здесь, в глубине земли, учат новый, тихий язык, готовясь спеть свою песнь в грядущей симфонии крови.
Песнь, в которой нота человечности должна найти гармонию с аккордом звериной силы. Иначе их ждет лишь оглушительная, всесокрушающая какофония ненависти.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://tl.rulate.ru/book/167717/11432413
Готово:
