Глава 1
Удар пришёл сбоку, неожиданно и без предупреждения. Не боль — сначала звук. Глухой, влажный щелчок внутри собственного черепа, будто ломалась скорлупа грецкого ореха. Потом уже волна огня разлилась от виска, выжигая всё на своём пути, и вышибая из лёгких последний клокочущий глоток воздуха. Мир накренился, поплыл в красно-чёрных пятнах, и я рухнул плашмя на каменные плиты, усыпанные крупным, колючим песком, который тут же впился в кожу щеки и губ.
Я не должен был этого слышать. В эту минуту я должен был сидеть в своём уютном, поношенном кресле, уставившись в мерцающий экран ноутбука, с чашкой уже остывшего кофе в руке. За окном должен был плакать осенний дождь, навевая сонную тоску о конце ещё одного ничем не примечательного, безопасного дня. Вместо этого я услышал, как треснула моя — нет, не моя — как треснула кость под ударом кастета. Не простого железного, а какого-то тёмного, тяжёлого сплава, одетого на руку существа с кожей белее мрамора и глазами, полными скучающей, привычной жестокости. В этих глазах не было даже злобы. Было ленивое раздражение. Как у человека, которого отвлекли от важного дела ради какой-то ерунды.
«Встань, грязь, — прошипел он. Голос был низким, бархатистым, но каждый звук резал слух, как натянутая до предела струна. Его дыхание пахло медью, увядшей розой и чем-то сладковато-гнилостным, как забродивший мёд, смешанный с сырой землёй. — Хозяин желает зрелищ. Не хочешь радовать взор — порадуешь нюх, когда сгниёшь в яме. Выбирай.»
В глазах поплыли красные пятна, закружилась голова, и подступила тошнота. Но сквозь пелену боли и надвигающегося обморока я успел увидеть — это была не моя комната. Я увидел каменный пол, чёрный от въевшейся за столетия грязи и давно впитавшейся, почти почерневшей крови, образующей причудливые, зловещие разводы. Увидел решётку из толстых, ржавых прутьев толщиной в моё запястье, уходящую в сырой, непроглядный полумрак за ней. Увидел в этом полумраке другие фигуры — сгорбленные, сидящие на корточках или лежащие плашмя, одетые в лохмотья, с которых местами свисали клочья когда-то грубой ткани. Их глаза, мелькнувшие в темноте, не выражали ровным счётом ничего. Абсолютного нуля. Ни тлеющей ненависти, ни бездонного отчаяния. Только тупой, животный страх и такое же тупое, выученное до автоматизма послушание. Это был взгляд скотины, приведённой на бойню. Взгляд вещи.
И тогда, вместе с пульсирующей, нарастающей болью в виске, пришла память. Вернее, не память в привычном смысле, а чужая жизнь, ворвавшаяся в мой разум как ледяной, сокрушительный шквал. Не связными картинками, а обрывками ощущений, звуков, запахов, которые вспыхивали в сознании, как киноплёнка с пропущенными кадрами. Холод каменного пола под босыми, детскими ногами мальчишки. Резкая, жгучая боль от удара плети по спине, и вкус крови на губах от прикушенного языка. Потом — укус. Невыносимая, разрывающая всё внутри боль, волны жара и холода, сменяющие друг друга, ломающиеся и срастающиеся заново кости, когти, рвущиеся из-под ногтей… а потом новая сила, пугающая, дикая, неуправляемая, пьянящая. Клетка. Рык надсмотрщиков с острыми, белыми, слишком длинными клыками, мелькающими в свете факела. Запах страха, пота и смерти, въевшийся в самые камни. И одно имя, одно-единственное имя, прошитое сквозь весь этот кошмар красной нитью отчаяния и странной, упрямой надежды:
Люциан.
Оно отозвалось в глубине нового, чужого сознания, как удар набатного колокола. Не просто имя. Титул. Клеймо. Лидер. Гладиатор. Первый. Единственная слабая, но упрямая надежда в этом аду, построенном из камня, страха и вампирской спеси.
Меня, свалившегося на колени и судорожно пытавшегося отдышаться, грубо вцепились под мышки. Руки в холодных латных перчатках сдавили тело с такой силой, что у меня затрещали рёбра, и я хрипло, беззвучно вскрикнул. Я не видел лиц тех, кто тащил меня — только начищенные до сизого, тусклого блеска стальные кирасы, наплечники со следами недавних вмятин, тяжёлые сабатоны, глухо, мерно стучавшие по неровным каменным плитам. Стража. Вампиры. Не знатные господа с балконов, а солдаты, пушечное мясо аристократии. Их движения были неестественно плавными, экономичными и невероятно сильными, без видимых усилий, будто они несли не окровавленного, полуживого мужчину, а охапку сухого сена. Они молча, синхронно потащили меня, волоча за собой по каменному, неровному полу, и сквозь туман в голове до меня дошло: это унижение — часть ритуала. Часть ежедневного показательного спектакля, призванного напомнить каждому ликану его место. Место в грязи, под сапогом.
Я боролся не с их железной, мёртвой хваткой. Я изо всех сил боролся с лавиной чужого «я», с паникой, поднимающейся из самого желудка и сжимающей горло, с ужасающей, абсолютной, неопровержимой реальностью происходящего. Это не был сон. Не галлюцинация от переутомления или удара по голове. Это было слишком детально, слишком осязаемо, слишком отвратительно в своей подлинности. Холод грубого, шершавого камня сквозь рваную, грубую, потную ткань рубахи, натиравшую кожу. Резкий, едкий, химический запах масла для доспехов, смешанный со сладковатым, неприятным, чужеродным душком, исходящим от самих стражников — запахом старой крови, ладана и чего-то ещё, глубоко нечеловеческого. Тупая, нарастающая, пульсирующая в такт бешеному сердцебиению боль в виске, от которой темнело в глазах и сводило скулы. Каждая клетка этого нового тела, каждый нерв кричали, выли, подтверждали одно и то же: это правда. Это происходит на самом деле. Я, каким-то непостижимым, чудовищным образом, застрял в теле какого-то Канта, ликана-раба в самом сердце вампирского замка лорда Виктора. В самом эпицентре вселенной «Другой мир». И если в голове, поверх чужих воспоминаний, крутились отрывки сцен из когда-то просмотренных фильмов, а где-то здесь, в этих мрачных стенах, в цепях, томился сам Люциан… то до того самого, легендарного побега, до начала всей этой нескончаемой, бессмысленной войны, оставались считанные дни. Возможно, даже часы. И моя собственная, никому не нужная судьба висела на волоске над бездной.
Мы миновали низкую, мрачную, словно давящую арку, вырубленную в толще камня, и меня с размаху швырнули в пространство, залитое ослепительным, почти физически давящим солнечным светом. Я инстинктивно зажмурился, снова рухнув на землю, на этот раз на крупный, мокрый от недавней помывки песок арены. Воздух вокруг мгновенно оглушили десятки голосов — крики, смех, азартные выкрики, звон монет, бросаемых на камень. Голоса были высокими, изысканными, вышколенными, но в их интонациях, в самих модуляциях, в придыханиях сквозила та же самая, знакомая уже скучающая жестокость, что и в глазах надсмотрщика. Это был звук праздности, развлекающейся за счёт чужой боли и унижения. Я заставил себя поднять голову, щурясь от яркого, ненавистного света, пытаясь понять, куда меня принесли.
Арена была невелика, окружена высокими, гладкими каменными стенами, на которых располагались крытые балконы и резные ложи. И на этих балконах, полулёжа на ложах, под расшитыми золотом и серебром балдахинами, восседали они. Мужчины и женщины неземной, холодной, застывшей красоты. Одежды из тончайшего шёлка и бархата, лица белые, как алебастр, казались неподвижными масками. Некоторые лениво держали в длинных пальцах изящные серебряные кубки, другие просто наблюдали, откровенно зевая или перешёптываясь с соседями. Вампиры. Аристократия этого ада. Подлинные хозяева жизни и смерти в этих стенах.
А прямо напротив меня, в такой же позе поверженного раба на песке, сидел он. Его спина, иссечённая свежими, сочащимися кровавыми полосами и старыми, побелевшими, страшными рубцами, была прямой и напряжённой, как тетива натянутого лука. Голова высоко поднята, лицо, покрытое слоем пыли, пота и запёкшейся крови, обращено навстречу слепящему солнцу. Он не щурился. Он впивался взглядом в светило, будто бросал ему немой, упрямый, личный вызов. И солнце, казалось, выжигало всё лишнее в его чертах, оставляя только голую, костяную решимость, высеченную из гранита ненависти.
Люциан.
Наши взгляды встретились через пыльное, пропахшее потом, кровью и страхом пространство арены. В его тёмных, почти чёрных, бездонных глазах, отражавших ослепительное небо, не было ни капли страха, ни тени покорности, ни даже отчаяния. Там была ярость. Но не бешеная, не истеричная. Холодная, выдержанная, тягучая, как чёрная смола, копящаяся годами, десятилетиями, как самое выдержанное и самое ядовитое вино в самом тёмном погребе этого проклятого замка. Ярость, ставшая сутью. И в этих глазах, как в тёмном, бездонном зеркале, я увидел отражение собственного нового лица — искажённое болью, в синяках, ссадинах и грязи, но с той же самой, ещё неосознанной, непогашенной искоркой где-то в самой глубине зрачков. Искоркой одного и того же немого вопроса.
Кто я? Что я здесь делаю? И как, чёрт возьми, мне отсюда выбраться?
Его губы, покрытые коркой запёкшейся крови и сетью трещин от обезвоживания и побоев, едва заметно, почти неуловимо дрогнули. Не в улыбке. В оскале. Беззвучном, но оттого ещё более яростном вызове всему, что нас окружало: хозяевам на балконах, солнцу в небе, самой судьбе, загнавшей его в эту железную клетку из страха и насилия.
И тогда, в самый миг этой немой, но оглушительной встречи взглядов, где-то глубоко внутри, под рёбрами, в самой середине грудной клетки, в том месте, где у человека должна обитать душа, а у зверя — слепой, неудержимый инстинкт, что-то медленно, тяжело, неохотно пошевелилось.
Это было не ярость Канта-раба, привыкшего к ежедневным побоям и унижениям. Не слепой, парализующий страх человека из будущего, внезапно попавшего в жернова живого, дыхащего кошмара. Даже не мысль.
Это было ощущение. Физическое. Будто внутри, в самой гуще внутренностей, зашевелился, потянулся и приоткрыл один глаз другой. Совсем другой. Не тот зверь, что живёт в остальных ликанах, чей запах страха и злобы я чуял вокруг. Тот был простым, диким, предсказуемым. А это… это было что-то острое. Что-то чёрное и тихое. Что-то, что спало, придавленное голодом, страхом и рабской покорностью, и теперь лишь слегка проявило своё присутствие. Оно не рычало. Не выло от ярости. Оно просто ощупало изнутри границы этой плоти, этого страха, этой ситуации — и замерло. Наблюдая. Его внимание было похоже на прицел снайпера: холодное, безэмоциональное, смертоносное в своей потенции. И в этом внимании, в этом первом, смутном ощущении, было что-то… неестественное. Не такое, как у других. Более сложное. Более опасное. Более мое.
И в этот же миг, поверх боли, паники и этого странного внутреннего пробуждения, прорезалась ледяная, кристально ясная мысль — уже не чужая, а моя собственная, рождённая отчаянным стечением обстоятельств и знанием, которое я принёс с собой из другого мира.
«Ты в теле ликана. Люциан — здесь, в цепях. Побег — скоро. Это твой единственный шанс. Но чтобы им воспользоваться, нужно сделать три вещи: не умереть прямо сейчас, не привлечь к себе лишнего внимания и быть готовым в нужный момент сделать шаг. А для этого… для этого нужно перестать быть тряпкой. Нужно стать Кантом. Но не тем Кантом, что был. Рабом, который видит дальше своего носа. Который готовится.»
Этот холодный, безжалостный расчёт был первым, что чувствовалось по-настоящему моим в этом новом, ужасном теле. Он не паниковал. Он анализировал. Взвешивал шансы. И в нём не было места ни надежде, ни отчаянию. Только голый, жёсткий прагматизм выживания. Он стал моим якорем в бушующем шторме безумия. А где-то под ним, в глубине, спало то острое и тихое, только что приоткрывшее глаз. И это сочетание — ледяной разум сверху и спящий, незнакомый хищник внизу — вселяло странное, пугающее спокойствие.
Где-то высоко, на резной каменной галерее, звякнул изящный серебряный колокольчик, возвещая начало «зрелища». Звонок был мелодичным, почти нежным. Надсмотрщик, тот самый, что стоял над Люцианом, принял театральную, церемониальную позу и неторопливо, с отвратительным, любовным старанием занёс длинный, гибкий, чёрный, как ночь, бич, на конце которого тускло блестели крошечные серебряные шипы.
И я, всё ещё лежа в пыли и собственной крови, с разбитым лицом и с новой, чужой жизнью в голове, понял с абсолютной, горькой ясностью: первая глава началась. От того, насколько убедительно я сыграю роль покорного, сломленного раба в ближайшие часы, зависит, увижу ли я завтрашний рассвет. А от того, что проснулось внутри… зависит, что я буду делать, когда этот рассвет наступит.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://tl.rulate.ru/book/167717/11431705
Готово:
