Владения Айронхолд, замок Эллы
Утренний свет, пройдя сквозь витражи, рассыпался по полу кабинета пёстрыми пятнами. Элла в халате, босиком ступая по плотному шерстяному ковру, держала в руках только что доставленные «Королевские хроники».
Взгляд быстро пробежал по полосам — и в правом нижнем углу второй страницы она нашла короткую заметку. О битве за Мороградье там было сказано всего несколько фраз, но когда речь зашла о новоиспечённой Территориальной Объединённой Коммуне, в тексте чётко значилось: «…данный союз уже получил поддержку ряда лордов, включая леди Эллу Пакас, владычицу Владений Айронхолд…»
— Хм, — Элла фыркнула, и подбородок сам собой приподнялся чуть выше. Газету она аккуратно сложила и положила на стол так, чтобы сразу бросалась в глаза.
Хорошее настроение продержалось недолго. Старый дворецкий появился в дверях кабинета почти бесшумно — на лице привычная тень заботы.
— Госпожа, пограничный патруль докладывает: с севера пришли ещё три партии бродяг, около сотни человек. Говорят, у Скальнокрая дела на фронте совсем туго, а зачистка лорда Гальвина… задела немало мирных деревень.
Настроение Эллы испарилось в одно мгновение. Она нахмурилась:
— Беженцы? И что им у нас делать? Мы же не хлебный край.
— Они… слышали, что во Владениях Айронхолд спокойнее, а вы… кхм, славитесь, — осторожно подбирая слова, ответил дворецкий.
— Славлюсь? — бровь Эллы взлетела. — Чем именно? Тем, что язык острый, или тем, что характер дрянной?
Дворецкий благоразумно промолчал.
Элла раздражённо постучала пальцами по столешнице. Металлические детали она ковать умеет, в бухгалтерских книгах разбирается, враг придёт — меч в руку и руби. Но беженцы… В письмах того типа по имени Бенджамин этому не учили. Хотя нет — будто бы мельком он писал: «Сделай так, чтобы люди почувствовали: богатство — и их доля тоже». Но это же про её шахтёров и ремесленников, про своих. А при чём тут эти пришлые бродяги?
Слишком много возни. Всё это — успокаивать толпу, делить припасы, искать крыши над головой — уже от одной мысли ломало виски.
— Пиши письмо, — резко сказала Элла.
— Кому, госпожа?
— А кому ещё? Тому “всемогущему” барону-разнорабочему из Мороградья! — огрызнулась она. — Спроси, что делать с беженцами. Быстро. Напиши… что у меня тут завелись лишние люди — как их пристроить? Пусть отвечает немедленно.
Дворецкий открыл было рот, но передумал и лишь склонился:
— Слушаюсь, госпожа.
Элла проводила его взглядом, затем снова покосилась на газету. Имя Бенджамина на белой бумаге, прогретой солнцем, будто пахло свежей типографской краской.
— Такую бучу поднял, — пробормотала она себе под нос, — а хлопоты, как всегда, скидывает на других.
Граница Скальнокрая, кровавое поле
Гальвин стянул окровавленные рыцарские перчатки, обнажив бледные пальцы с резко очерченными костяшками. Меч стоял воткнутым рядом в грязь; по клинку всё ещё стекала вязкая тёмно-красная жидкость.
Вокруг лежала тишина. Не спокойная — тяжёлая, такая, что после резни даже ветер будто перестаёт дышать. Склон был усыпан телами: тут и крестьяне-мятежники в рваных кожанках, и наёмники, снаряжённые куда лучше. Кровь впиталась в сухую землю ранней осени, окрасила большие пласты охристой глины и забрызгала любимый серебристо-серый доспех Гальвина.
Он не понимал.
Под шлемом лицо оставалось неподвижным, но в глубине зрачков что-то ломалось, собиралось заново — и снова трескалось. Зачем бунтовать? Почему не поддержать Селию? Она совершенна, она — единственная, кто способен привести королевство к новому рассвету. Милосердная — и не слабая. Твёрдая — и не упрямая. В ней кровь королевского рода и сердце героя… почему они этого не видят?
Вдалеке каркнул ворон — хрипло, мерзко.
Гальвин обвёл поле взглядом. Сколько из этих мёртвых и вправду поверили россказням Алкейи — узурпатора? Сколько были просто глупцами, которых унесло общей волной? И сколько… были такими, как он сам: лишь искали того, за кем можно идти — того, кто даст смысл и цель?
Мысли невольно потянулись на запад, к маленькому приграничному городку. Мороградье… Бенджамин Блэквуд. Бывший разнорабочий — и всё же он удержал Каменноклыкое ущелье. Не удачей и не ловкими уловками: это была настоящая победа — он разгромил передовой отряд Запада. Гальвин читал донесение: подробности точны, тактика ясна, и даже сил хватило, чтобы вместе с Сильверстримом перейти в контратаку.
Он справился блестяще.
Это понимание впилось тонкой иглой в натянутые нервы Гальвина. Слишком хорошо… лучше, чем ожидалось. Настолько хорошо, что в груди стало тесно.
Элла возится и грызётся с Гильдией Горняков, Лорен считает свои мешочки с монетой в Золотоколосье, Финн увяз в южных трясинах — и только Бенджамин, тот, в кого он не верил, кого считал мастером мелких хитростей, в час нужды оказался на самом краю — и победил.
Неужели… он лучше справляется, чем я?
Мысль выползла, как ядовитая змея. Пальцы на рукояти сжались до боли. Нет. Не может быть. Он всего лишь удержал проход, всего лишь отбил одну атаку. А я? Я вычищаю весь северо-восток Королевских земель от очагов мятежа, рублю щупальца Алкейи, тянущиеся к Столице, делаю работу сложнее, тяжелее — ту, что требует решений и твёрдости.
Надо стараться больше.
Гальвин наклонился и рывком выдрал меч из грязи. Сталь с неприятным скрежетом прошла по мокрой земле. Убить всех, кто поддерживает Алкейю. Очистить эту землю. Ни за что… не уступить ему.
Он обязан доказать, что лучший — лучший из всех. Только лучший имеет право стоять рядом с Селией, помогать ей, защищать её и убирать с дороги любые преграды. Элла не годится, Лорен — тем более. Финн… возможно, да, но он слишком далеко. А что до Бенджамина…
Гальвин поднял голову и посмотрел в сторону Мороградья. Тень шлема закрывала верхнюю половину лица, оставляя лишь крепко сжатые, бескровные губы.
Если ты и правда так хорош…
Тогда догоняй. Посмотрим, докуда ты дойдёшь.
Он развернулся и пошёл к людям, ожидавшим вдали. Серебристо-серый доспех холодно вспыхивал на солнце, а за спиной алый плащ трепал кровавый ветер — как дурное знамя.
Святоключье, кафедральный собор Бледной церкви
Свет, прошедший через витражи, казался святым и размытым; в воздухе стоял запах ладана и старых свитков. В молитвенном зале Ливия стояла на коленях перед изваянием Бледной богини, сложив ладони; длинные серебряные ресницы опускались, отбрасывая на щёки тонкую тень.
Её молитва была беззвучной — лишь губы едва заметно шевелились. Для монахини-Избранницы связь с богиней давно перестала нуждаться в словах.
В шаге от неё стоял молодой мужчина в простой белой рясе. Выправка безукоризненная, черты лица — на семь частей из десяти как у Бенджамина Блэквуда, но линии жёстче, а взгляд… пустее. Это был третий брат Бенджамина — Парсиваль Блэквуд. Теперь он — ревностный последователь Бледной церкви и один из защитников веры при Святоключском соборе.
— Брат Парсиваль, — Ливия завершила молитву и медленно подняла веки; красные глаза посмотрели на мужчину рядом. — Ты уже слышал? О твоём брате Бенджамине.
Лицо Парсиваля не дрогнуло — словно прозвучало имя чужака.
— Слышал краем уха, сестра Ливия.
— В Мороградье он отбросил передовые силы Западного великого герцога. Многие уже пересказывают его подвиг, — голос Ливии оставался таким же мягким, но она внимательно следила за его реакцией. — Ты гордишься им? Всё-таки он твоя кровь.
Парсиваль молчал несколько секунд. Взгляд упал на руку богини, ласково опущенную к людям, и голос прозвучал ровно — будто он читает строки из Писания:
— Я отдал Бледной богине всю свою жизнь: радость, печаль, гордость, привязанности. Моё сердце поднимается и падает лишь по её воле и по славе или позору Церкви. Мирская кровь и мирские заслуги — словно утренняя роса: перед вечной божественностью они ничтожны.
Ливия молча смотрела на него. Она видела многих, кто отдавал себя вере без остатка, но Парсиваль Блэквуд отличался. Его благочестие походило на саморазрушение — будто он торопился сжечь всё прошлое: семью, когда-то бывшую крестьянской и бесправной, память о поле и тяжёлом труде… и даже брата, который теперь на окраине королевства творил легенду.
— Богиня не требует от людей такого, — тихо сказала Ливия. — Её спасение не покупают ценой уничтожения себя.
Парсиваль повернулся — впервые посмотрел Ливии прямо в глаза. Взгляд был спокойным, но пустота в нём пугала.
— Госпожа Ливия, — он чуть склонился. — Это мой выбор. Я принимаю его добровольно.
Он произнёс это твёрдо. Добровольно — оборвать связь с прошлым, добровольно — отдать все чувства вере, добровольно — стать для Церкви самым верным оружием и щитом.
Ливия едва слышно вздохнула и больше ничего не сказала. Она знала: некоторые узлы не развязывают словами.
Она снова посмотрела в окно. Солнце стояло высоко, и белые розы покачивались на лёгком ветру.
http://tl.rulate.ru/book/166170/11046347
