Удар, рассечение и снова удар. Меч Рагны прорубал, рассекал и сокрушал врагов. Он стремился создать неприступную стену. По крайней мере, он ставил целью отточить метод, который продемонстрировал Энкрид. Хоть метод и был эффективным, Рагна сомневался, можно ли назвать его изящным. С определенной точки зрения, он казался даже более зверским – помимо простого расходования Воли.
Фехтование Рагны не отличалось безумной скоростью. В результате, солдаты, которых он ломал и сокрушал, надолго запечатлевались в поле зрения каждого. Нет, они не просто были видны – казалось, будто кто-то насильно впихнул эту сцену им в глаза.
— Ложись! Или умрешь, — говорил Рагна на ходу, произнося предупреждения между взмахами.
Эти слова были не чем иным, как смертным приговором для вражеских солдат.
— Абсурд!
Крестоносец, уверенный, что сможет блокировать хотя бы один удар, пал замертво. Другой крестоносец, самый искусный в обращении со щитом в этом отряде, тоже погиб. Погиб даже младший рыцарь, которого зацепило случайным рассекающим ударом.
Поселился страх.
Один солдат подумал: «Это ужасно».
Прежде чем он успел подумать о том, как не хочет умирать или как скучает по матери, его инстинкты отреагировали, стремясь отвергнуть саму смерть.
Чистый ужас поглотил его. Так была начертана стена страха. Страх стал стеной, преградившей им путь, создав непреодолимый барьер. Это была неприступная стена Рагны.
— Что... это? — Мюэль потерял дар речи, его рот от изумления раскрылся.
Среди тех, кто осознал Силу, Волю и смысл, вложенные в фехтование Рагны, нашелся один, кто не смог сдержать крика, переполненный увиденным.
— Отлично сработано, Брат! Позволь и мне кое-что показать!
Показ Рагны был кульминацией его отточенного мастерства, и Аудин не мог сдержать своего восторга. Меч Рагны был ответом на обещание, данное перед возвращением Аудина, чтобы измерить его мастерство. «Ты все еще хочешь говорить о тренировках?» – подумал Аудин, хотя Рагна, возможно, и не вкладывал в свой выпад такого смысла. Но Аудин воспринял это именно так.
Сделав шаг вперед, вернувшийся член отряда объявил:
— Я Аудин из Ордена Рыцарей «Безумцы».
Несмотря на его потрепанное одеяние, такие мелочи остались незамеченными. Само его присутствие и манера держаться производили глубокое впечатление на всех вокруг.
— Я всего лишь скромный слуга, и мне стыдно за это зрелище. Отец, почему Ты позволил им встать на путь развращения? Сейчас я отправляю их к Тебе. Пожалуйста, направь этих заблудших овец обратно туда, где им место.
С этими словами Аудин двинулся к Азратику. Расстояние было небольшим и быстро сократилось до нескольких шагов. Азратик наблюдал за приближающимся противником. Не только его фигура становилась больше, но и его присутствие усиливалось с каждым шагом.
Двадцать лет его единственным соперником был Овердьер, но теперь, один за другим, появлялись люди, готовые бросить ему вызов. Стоящий перед ним человек был одним из таких. Аура, исходящая от него, говорила о многом. Если бы Азратик тихо оставался в Церкви, он никогда бы не пережил этого момента.
— «Чтобы поместить желаемое на одну чашу весов, нужно уравновесить его чем-то равноценным на другой», — пробормотал Азратик, наблюдая за приближением Аудина.
Если желаемым была страсть, о которой он давно забыл, что он мог бы положить на противоположную чашу весов? «Честь? Жизнь?» Таково было учение Бога Весов. Но не было ли предательство пересечением черты? Если его толкнуло на это отчаяние, могло ли пересечение этой черты быть оправдано? Или все это было просто самооправданием?
«Если бы Энкрид распознал его внутреннее смятение, он бы кивнул, веля не использовать подобные оправдания, чтобы сбежать».
— Ты взволнован, старый Брат с больной головой? — спросил Аудин, когда сократил дистанцию, заметив, что выражение лица Азратика напоминает выражение нетерпеливого ребенка накануне похода.
— Да, — ответил Азратик честно, ощущая, как вновь разгорается забытое пламя страсти. Это была битва, которую он искал. На противоположной чаше весов лежала его репутация, его жизнь и даже его предательство. А то, что он должен был приобрести, – это пьянящий трепет битвы не на жизнь, а на смерть.
— И я, — Аудин тепло улыбнулся.
Готовясь отправить Азратика к Богу Войны, чтобы тот ответил за свои грехи, этой улыбкой Аудин демонстрировал свою врожденную доброту. На вид, телосложение Азратика составляло примерно половину от телосложения Аудина, но его аура была столь же грозной.
Азратик плавно двигал своими толстыми, длинными пальцами вверх и вниз, подходя ближе. Именно эти пальцы, его оружие, принесли ему прозвище «Змей». Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки.
Тук.
Аудин и Азратик соприкоснулись тыльными сторонами правых ладоней. Это была старая привычка со времен, когда они были безоружными воинами, означавшая начало поединка. Их руки разошлись, и между ними полетели удары и захваты. Сначала звуки были едва слышны.
Так-так, Бум!
Шум исходил от соприкосновения их рук и ног, но их удары не причиняли вреда, поскольку каждый отражал и перенаправлял энергию другого.
Азратик попытался использовать «Божественное Проникновение», но Аудин ответил святой энергией, исходящей изнутри него. Их движения, тонкие, но глубокие, несли в себе как атаку, так и защиту. Из присутствующих только те, кто был способен ощущать Волю, осознавали смертоносную природу этого обмена.
— Превосходно! — крикнул Азратик.
Он сделал ложный замах левой ногой в сторону лодыжки Аудина, пытаясь спутать и опрокинуть его, но Аудин, прочитав этот маневр, выбрал уклонение вместо блокировки. Азратик понял: если говорить только о технике, то между ними не было никакого разрыва.
«Или, возможно... я немного уступаю?» Он нашел в этой мысли радость. Если техника подводила, оставалась чистая Сила.
Ууууаанг!
Азратик начал излучать свет – не тот тускло-серый оттенок, что был раньше, а чистое белое сияние.
Это была святая энергия, накопленная за десятилетия. Хотя она и не была бесконечной, как Воля, которой обладали некоторые, ее огромный объем не поддавался легкой оценке.
— Отлично сработано! — крикнул Аудин в ответ.
Его тоже читали. Азратик увернулся от ложного удара, который Аудин пытался нанести рукой, целясь в его плечо. Азратик, вместо прямой защиты, контратаковал, сомкнув ладони, чтобы нейтрализовать удар. Даже когда их силы ненадолго столкнулись, Аудин осознал непреклонную мощь, противостоящую ему. Он не мог одолеть ее короткими всплесками усилий.
От тела Аудина тоже исходил свет. Его свет был скорее вспышкой желтоватого оттенка, чем чисто белым.
Совместное сияние Азратика и Аудина затрудняло немедленное определение того, кто берет верх. Другими словами, это была не та битва, которая могла решиться за короткое время. Энкрид, наблюдая за происходящим, вспомнил разговор, состоявшийся незадолго до боя. Это была мимолетная мысль.
— Нет никакой гарантии, что мы победим, не так ли?
Прежде чем вмешаться, Энкрид посмотрел на руку, которая его сжимала. Это была рука, созданная из слов, но он не мог просто проигнорировать ее и отмахнуться. Она принадлежала тому, кого он считал другом. Ной подошел к нему с этими словами. Он был искренне обеспокоен. Казалось, Ной говорил, что если они действительно друзья, он не может просто так это оставить. На самом деле, для Энкрида все это не имело большого значения. Даже понимая искренность Ноя, он не собирался слушать его слова.
— Возможно, я не великий стратег, но я понимаю, что это нельзя решить одной тактикой, — снова заговорил Ной, тоном ни быстрым, ни медленным. И он не ошибался.
Безымянный крестоносец говорил нечто подобное. В бою с небольшим отрядом элиты победа была бы идеальной. Но даже если бы они как-то продержались, если бы двинулась армия, они не смогли бы защитить монастырь. Если бы паладин сдерживал небольшой отряд элиты, а армия пошла бы на прямой штурм, те, кто должен был умереть, умерли бы. Это был очевидный исход.
Разве стоявшие здесь люди не говорили, что справятся с этим? Конечно, это было заблокировано усилиями Ропорда, Фела, Терезы и работой меча Рагны. Ной не мог этого знать. В конце концов, это было то, что еще не произошло.
— Мы можем проиграть или даже умереть, — признал Энкрид слова Ноя.
Это был ответ, рожденный из понимания смысла его слов, а не просто тактики. Мысль о том, что нет гарантии победы, означала возможность поражения или смерти. Это было нечто неопределенное, словно танец на краю опасного обрыва.
— Тогда зачем идти так далеко?
Изначально человек хотел только спасти детей. Глаза Ноя были чисты. В них горел свет, которого нельзя было увидеть в глазах мирских священников. На вопрос «почему» Энкрид задумался. Было ли это духом того, кто продолжал бы проявлять свою решимость, даже если бы умер и повторил сегодняшний день? Нет, не в этом дело. В моменты кризиса Энкрид забывает о проклятии. Это было то, чем больше всего восхищались в нем его товарищи. Он был безумцем, шагающим только навстречу завтрашнему дню.
— Зачем купцы отправляются в путь, если их может поразить молния? — Не было нужды долго размышлять, поэтому Энкрид ответил быстро.
Ною это, возможно, показалось словами Коэна, ищущего истину в Писании. Но, в отличие от Коэна, смысл был ясен.
— Нельзя идти по дороге, если боишься завтрашнего дня. Поэтому, если боишься проиграть, не сможешь владеть мечом. Если боишься смерти, не будешь мечтать стать Рыцарем.
Естественно, если боишься того, что будет потом, придется повернуть назад. В конце концов, задача была слишком сложной.
— Даже если я сбегу отсюда, что произойдет, если нечто подобное случится снова, позже? — спросил Энкрид, сохраняя спокойный тон.
Он говорил с такой легкостью, что любой, кто слышал его, мгновенно верил: он никогда на такое не пойдет. Если отвернешься один раз, можешь отвернуться снова. Если оправдаешь себя один раз отговоркой, можешь сделать это снова. Одна ошибка не решает всего. Просто ему не нравилась мысль о том, чтобы иметь возможность исправить ошибку и не действовать.
Неопределенное завтра лежало перед Энкридом. Но то, что он не мог сделать раньше из-за недостатка сил, он мог сделать сейчас. И это делало его счастливым. В этом была истина. Эта мысль пришла к нему после того, как он увидел действия Ропорда, удары меча Рагны и выступление Аудина. Точнее, это была мысль, пришедшая к нему после того, как он увидел человека, стоящего перед ним.
— Разве не говорили, что паладинов всего двое?
Человек, владеющий трезубцем. Его сапоги издавали звенящий звук, скребя по земле.
Вместо того чтобы противник приблизился, Энкрид шагнул первым, и, пока он это делал, человек снял свой шлем и отложил его в сторону. Это был шлем с забралом. В битве с Рыцарем забрало могло мешать обзору, делая ношение невыгодным. Но человек снял его не по этой причине.
— Ты не носишь шлем? Лучше всего соответствовать условиям, верно? — Он пытался соблюсти баланс. Другими словами, он хотел сражаться в схожих обстоятельствах.
Энкрид почувствовал некомфортный диссонанс. Его тон, поведение и общая атмосфера – все это вызывало ощущение, почти инстинктивное, что этот человек может пойти на что угодно, лишь бы это было выгодно ему. Казалось, его внутренняя сущность отличалась от того, что он демонстрировал внешне.
— Если уж на то пошло, тебе не следует ли и оружие сменить? — полушутя спросил Энкрид.
Он предположил, что для соблюдения баланса они должны, по крайней мере, иметь схожее оружие. Как ни крути, оружие, которое держал человек, казалось каким-то гравированным артефактом, и это было не из-за пыли в глазах Энкрида.
— Менять оружие – это уже перебор. Гравированное оружие – это как моя вторая натура. Я не могу сражаться без него, — тут же отказал противник. Его тон предполагал, что это даже не стоит обсуждения.
Сам он, по крайней мере внешне, выглядел примерно ровесником Энкрида, а возможно, даже моложе. Благодаря удаче, дарованной богиней фортуны, Энкрид выглядел намного моложе, чем был на самом деле. В свои двадцать он не выглядел столь юным, но теперь, перевалив за тридцать, он часто казался лет на десять моложе своего возраста.
Если не брать в расчет возраст, противник, безусловно, не казался легкой добычей. Талант, в конце концов, не имеет ничего общего с личностью. Это было то, что Энкрид знал еще до того, как стал Рыцарем, и даже до того, как начал повторять сегодняшний день.
— Могу ли я спросить кое-что? — Его тон был странным, почти старческим, но скорее пренебрежительным. «Ах, кажется, он меня унижает». Энкрид не придал этому большого значения. В конце концов, это был не тот человек, с которым стоило вступать в словесную перепалку.
— Спрашивай.
— Почему ты шагнул вперед?
Ах, снова этот вопрос. После услышанного стало ясно, что причина была не та же, что у Ноя. Это был вопрос не о том, почему кто-то рискует жизнью в неопределенном бою; это было чистое любопытство.
— Разве из этого нельзя извлечь никакой выгоды?
Созвездие Весов гласит, что что-то должно быть положено на противоположную чашу. Если человек готов рискнуть здесь жизнью, значит, на другой чаше весов должно быть что-то, чтобы уравновесить это. Будь то финансовая выгода или что-то еще. Владеющий трезубцем просто интересовался этим.
Энкрид кивнул на этот вопрос. Была вторая причина, которую он не мог назвать Ною. Не то чтобы он пришел сюда, чтобы что-то получить, но и нельзя сказать, что он не получит ничего. Дело было не в спасении людей, но и у этого боя была своя награда. Небольшая выгода, но высшей наградой был опыт. Энкрид понял, что бои с противниками равного или превосходящего мастерства, или даже с монстрами, очень помогли ему улучшить свои способности с тех пор, как он стал Рыцарем. Это доказывали даже те приемы, которые он изучил и практиковал, например, рассечение ходячего огня.
Но это было лишь незначительной выгодой. Были более глубокие причины его поступков. Если бы Ной это услышал, он, вероятно, счел бы Энкрида сумасшедшим. Правда заключалась в том, что, хотя Энкрид понимал ценность расчета выгоды, это не соответствовало его темпераменту.
— Звучит так, будто это будет весело, — ответил Энкрид.
Другой человек в замешательстве наклонил голову, спрашивая, что он под этим подразумевает. Веселье? Почему это важно? Неужели он действительно готов рискнуть жизнью ради чего-то подобного? Было ясно, что их жизненные пути сильно отличались.
Энкрид чувствовал прилив сил, сродни радости роста, когда двигался навстречу завтрашнему дню. Именно это воодушевление заставляло его владеть мечом до самой смерти, не так ли? По крайней мере, так было для Энкрида. Для него появление сильного противника было источником радости. Поэтому, хотя его мотивация выступить вперед и защитить людей и монастырь была искренней, в ней присутствовал и личный элемент интереса. Даже несмотря на появление неожиданного противника, именно этот личный азарт вызвал улыбку на лице Энкрида.
— Так вот почему ты улыбаешься? — спросил противник.
— Ага, — кивнул Энкрид.
http://tl.rulate.ru/book/150358/8945237
Готово:
