В стране, где многобожие – вера и поклонение множеству богов – было общепризнано, клеймо «еретика» означало, что человек был отвергнут всеми богами.
Проще говоря, в обществе, основанном на вере, к еретику относились хуже, чем к животному.
Таким образом, тем, кого заклеймили как еретиков, негде было жить.
Куда мог отправиться человек, изгнанный из городов, являвшихся основой жизни?
Им оставалось либо стать бандитами, либо бежать в западные оазисы или на восточные рубежи.
Конечно, такой путь никогда не был легким; он был сопряжен со смертельным риском.
Один ученый, который когда-то признал эту суровую реальность, утверждал, что охота на ведьм и преследование еретиков стали первопричиной разгула бандитизма.
Однако и сам он был объявлен еретиком и сожжен на костре – доказательство того, что даже зная правду, проще закрыть на нее глаза.
Клеймо «еретика» по сути означало противостояние центральной вере континента и поклонение идолам.
Другими словами, культисты – это те, кого отвергли все боги и кто религиозно определялся как враг; это была самая истинная форма ереси.
По правде говоря, любая ересь, не связанная с культизмом, являлась лишь произвольным инструментом, используемым по мере необходимости.
Любой, кто не был фанатичен в своих убеждениях или наивно невинен, уже понимал эту реальность.
В идеале, еретики должны были встречаться редко, только среди культов.
Но разве мир когда-нибудь был идеально справедлив или прямолинеен?
Не зря возник термин «охота на ведьм».
Много ли на этом континенте людей, обладающих храбростью, чтобы убить тех, кто действительно заслуживает звания «ведьмы»?
Маги были экспоненциально опаснее, находясь в своих святилищах.
Даже если кто-то осмеливался попытаться, он, скорее всего, погибал, не добившись успеха.
Никакая храбрость не спасет такого глупца.
Да и зачем убивать ведьм, которые сидят в своих святилищах, довольствуясь магическими исследованиями?
Конечно, не все ведьмы были так безобидны.
Некоторые культисты все еще проводили ужасающие ритуалы, например, поедали сердца детей, но Церковь не справлялась с ними.
Потому что, когда дело касалось Церкви, любое оправдание годилось, чтобы бездействовать.
Истинная природа церковных охот на ведьм могла вызвать тошноту.
Хотя сейчас такое случалось реже, это не было совсем неслыханным.
Мир был несправедлив, и эта несправедливость всегда била больнее всего по слабым.
Именно эта несправедливость заклеймила Аудина как еретика.
«Оставил ли меня Отец?»
Аудин задавал себе этот вопрос бессчетное количество раз, даже подумывал отречься от своей веры.
И все же боги никогда не отнимали у него своего доказательства любви.
Благословение, дарованное Богом Войны – божественная сила – оставалось в Аудине, даже когда его изгнали из Церкви.
Ничто не изменилось и сейчас.
Если бы он действительно был еретиком, оставленным богами, его божественная сила исчезла бы в первую очередь.
Но этого не произошло.
Божественная сила осталась нетронутой.
Даже Церковь, при всей своей власти, не могла стереть то, что существует.
Они могли лишь запечатать это как табу.
Таким образом, когда Церковь объявила Аудина еретиком, это произошло по причинам, полностью отделенным от учений богов.
Клеймо ереси часто служило политическим интересам и власти Церкви.
Аудин был просто символом этой несправедливости.
Человек с выдающимся талантом, который отказался выполнять обязанности инквизитора и в конечном итоге выступил против Церкви.
Во время разговора с Энкридом Аудин опустил взгляд, уставившись на руки, сжимавшие поводья.
Он почти видел, как кровь капает на землю – видение проступков и грехов, совершенных этими руками.
Руками, которые заключали в тюрьму и карали невинных.
«Не прости мне грехи», – беззвучно произнес он вступительную строку своей утренней молитвы – молитвы, которая оставалась неизменной с тех пор, как он покинул пост инквизитора.
Энкрид, который всю дорогу был погружен в свои мысли, наконец поднял голову, услышав слова Аудина.
Его поза на коне была непринужденной, но собранной, с расслабленными плечами – явный признак исключительных навыков верховой езды.
Конь легко трусил, осенний ветерок приятно холодил, хотя солнечный свет казался резковатым.
Золотая трава стелилась по земле, примятая копытами коня.
Аудин рассеянно подумал: «Как называется эта земля?», но прежде чем его мысли успели уйти дальше, Энкрид заговорил:
— Хочешь, чтобы я тебя проклял? Ладно, я это сделаю.
С первого взгляда, его ответ казался равнодушным, почти пренебрежительным.
Вот Аудин делится, по сути, исповедью всей своей жизни, и вот каков ответ Энкрида.
— Проклятия? Это по моей части! — вмешался Рем, словно ухватившись за возможность.
— Ну что, здоровяк, какие проклятия ты хочешь?
Аудин на мгновение замолчал.
Он предвидел реакцию Энкрида. Он ожидал, что тот скажет что-то вроде: «Я знаю. Ну и что? Что ты хочешь, чтобы я сделал?», – признавая слухи, но отмахиваясь от них.
Однако полученные слова были другими.
«Проклятия? Почему он сказал такое?»
— Разве ты не говорил, что хочешь, чтобы тебя прокляли? — голос Энкрида снова прорвался сквозь его мысли.
В этот момент Аудин кое-что понял.
Его словно поразила молния осознания.
«Я хотел, чтобы меня прокляли?»
Конечно, Энкрид примерно догадывался, почему вокруг него ходили слухи и почему Аудин остался в Пограничье.
И все же Аудин признался, что он еретик.
Зачем?
Хотел ли он, чтобы кто-то осудил его грехи?
Наказал его?
Боги не наказали его.
Таким образом, в сознании Аудина он не получил возмездия.
Со своей чистой и суровой верой Аудин искренне верил, что его еще предстоит наказать.
— Самоистязание — нездоровая привычка, — тон Энкрида оставался спокойным и отстраненным.
— Что такое «самоистязание»? Просто прокляни его уже. Он этого хочет! — восторженно добавил Рем.
— Эй, здоровяк-варвар — как насчет того, чтобы ты подавился медом, украденным у дерева, и получил пчелиный укус прямо в глаз?
Попытка была, мягко говоря, неизобретательной.
— Это как-то неправильно.
— Да уж, я и сам так думаю.
Аудин проигнорировал чушь, которую нес варвар, сосредоточив мысли на словах Энкрида.
Этот человек был прав: то, чем он занимался, было самоистязанием.
Священное писание гласило: не оскверняй тело, дарованное Отцом.
Но относилось ли это только к плоти?
А как насчет разума?
Души?
Аудин всегда усердно тренировал свое тело, но пренебрегал разумом.
Он безжалостно истязал себя, постоянно прокручивая прошлые грехи, разрывая свою душу и сердце в клочья.
Почему?
Если бы его спросили, он ответил бы: «Потому что это необходимо».
Чтобы открыть свои грехи Отцу и умолять о наказании.
Это был невысказанный крик: «Накажи меня».
— А-ах, — Аудин глубоко выдохнул, издав низкий глухой звук.
Отец в очередной раз преподал ему урок.
Самоистязание противоречило учению писания и вело лишь к погибели.
«Я никогда не высвобожу свою божественную силу.
По крайней мере, не для себя самого».
Даже перед лицом смерти Аудин останется непоколебим.
Он не искал прощения, ибо не смел надеяться на подобное.
Запечатанная в нем божественная сила яростно шевельнулась, свет пытался вырваться наружу.
Аудин успокоил сердце, подавляя ее снова.
«Я не буду использовать эту силу ради себя».
Над ними парил орел, его крик пронзал воздух.
— Это что, типа исповедь? Если так, то я варвар.
— Тогда я человек континента, — сухо ответил Энкрид.
Аудин слабо улыбнулся.
Оба они знали, что Аудин был изгнан как еретик, но также знали, что он таковым не являлся.
Это был неуклюжий, но искренний жест заботы, даже от этих его диковатых братьев.
Крик орла — «Кьяхх!» — быстро сменился рёвом зверя.
Резонанс был совершенно разным.
Один – чистый, даже внушающий трепет, другой – неустойчивый, неприятная какофония.
Вдали несколько гарпий махали крыльями; их фигуры были смутными, но различимыми.
Они были не слишком далеко, но и не особенно близко.
Возле столицы или вокруг Пограничья зверям было трудно бесчинствовать, но в районах, где безопасные маршруты еще не были проложены, число монстров и зверей увеличивалось.
Когда монстров или зверей сгоняли в одно место, иногда образовывались колонии — скопления загнанных вместе особей.
Гарпий было немного, но, если оставить их без присмотра, они могли создать проблемы позже.
К тому же, справиться с ними не составило бы труда, так что не было причин их игнорировать.
— Я пойду, — сказал Рем, и Энкрид кивнул.
Для обычных путешественников или торговцев это была бы серьезная угроза, но не для Рэма.
Западный варвар пришпорил коня, и глухой стук копыт о сухую землю поднял в воздух облака пыли.
Дождя не было много дней, и земля оставалась сухой и истощенной.
Пока Аудин наблюдал за кружащимися частицами пыли, он открыл рот:
— Раньше я был инквизитором.
Если распространение слухов о себе было самоистязанием, то это была уже настоящая исповедь.
— Понятно, — ответ Энкрида был таким же, как всегда.
Аудин поделился своим прошлым – краткой историей, простой и лишенной прикрас.
Сирота, воспитанный священником, которого он считал отцом; сомнения, возникшие у него во время судейства еретиков; и жизнь, которую он вел после ухода из церкви.
Он умолчал о причинах прибытия в Пограничье и о любых озарениях, которые обрел по пути.
Энкрид подумал, что у Аудина нет таланта рассказчика.
— Хм.
Он не выказал ни сочувствия, ни осуждения.
Он просто принял все как факт.
В конце концов, кто он такой, чтобы что-то говорить?
Что он мог сделать, вороша чье-то прошлое?
Велеть им жить лучше?
Предупредить, чтобы они не повторяли прежних ошибок?
Какое право он имел говорить подобное?
Будучи инквизитором, Аудин отправил некоторых людей в церковную тюрьму.
Рассказывая об этом, он задавался вопросами: «Были ли они действительно грешниками?»
Теперь он так не думал.
«Тогда, с какой целью я их захватил?»
По мере того как он говорил, ему казалось, что его мысли упорядочиваются.
Это было странное чувство.
Энкрид, не предлагая утешения, слушал внимательно.
Без пренебрежения или отстраненности, он слушал искренне, и это одно уже помогло Аудину почувствовать себя немного лучше.
— То, что Церковь прогнила, — вероятно, не твоя вина, — заявил Энкрид как факт, без сочувствия и попыток утешить.
Аудин не ответил, что он тоже так думает.
Независимо от того, была ли Церковь коррумпирована или нет, его грехи не исчезнут.
Его подход был схож с жизненной позицией Энкрида.
Все говорили, что стать Рыцарем невозможно, но, поскольку тот решил им стать, он просто жил соответствующим образом.
Сердце Аудина было таким же.
Он следовал тому, во что верил.
Взгляды у всех были разные, как и ценности, которые они придавали жизни.
Энкрид никогда не пытался исправить или осудить чей-либо образ мыслей.
Если бы он навязал кому-то свой путь, стало бы это правильным для этого человека?
Кто знает?
Ему не следовало ничего навязывать.
Каждый жил своей собственной Волей.
Конечно, Аудина было не так легко переубедить парой слов.
Если бы это было так, он не достиг бы своего нынешнего уровня мастерства.
Решимость, Воля, упорство – без них было бы невозможно преодолевать препятствия и двигаться вперед.
Разговаривая с Аудином, Энкрид разрешил дилемму, с которой он боролся в своем фехтовании.
«Сила Воли».
Оставаться твердым и непоколебимым.
Стал ли он поспешен, лишь мельком увидев проблеск таланта?
Опьянел ли от поддержки окружающих?
В последнее время ему с трудом давалась его техника «Меч, Разбивающий Волны», которая добавляла встречную Силу.
Имея опыт во многих техниках меча, его инстинкты подталкивали его найти обходной путь.
Он поклялся разрешить эту проблему до прибытия в Пограничье, но теперь понял, что это не ответ.
Спешить вперед не всегда было правильным путем.
«Сам метод не ошибочен».
Просто это неверный подход для меня нынешнего.
Для кого-то другого найти обходной путь может быть уместно.
Каждый жил по-своему, и «Меч, Разбивающий Волны» тоже найдет свой собственный путь.
Оттачивание техник было тем, чем он занимался всегда.
Под осенним солнцем их обратный путь прошел без дождей и необходимости останавливаться в пещерах.
По пути они заглянули в Яльтенбург.
В таверне Энкрид провел легкий спарринг с наемником, жаждущим проверить свои навыки, а когда кто-то узнал Энкрида, его тут же облепили знать и торговцы.
— Вы ведь не отрубите мне голову? — нервно спросил один дворянин, дрожа при виде Рэма.
Рем изо всех сил старался улучшить свою репутацию, но слухи не утихали.
Ходил шепоток о «Безумце», который разрубает топором головы знати после того, как его родители погибли от рук одного из них.
— Чёрт возьми, почему мои родители должны были быть убиты знатью? Я западный варвар — у нас нет такого понятия, как «знать»!
Рем был расстроен, но не выместил свой гнев на стоящих перед ним дворянах.
Хотя бандитов не было, нельзя было игнорировать скопления монстров и зверей.
Всякий раз, когда они появлялись, Рем пользовался шансом размять конечности.
— Я отправляю вас к Господу! — иногда Аудин тоже вступал в бой, и Энкрид перенял у него некоторые приемы боевых искусств.
Это было неплохое обучение.
Наличие реального боя и опытных учителей поблизости было бесценно.
Рем время от времени ворчал на Энкрида, но это было частью их рутины.
— Настоящий Рыцарь должен понимать с одного слова. Ты безнадежен.
Что касается поединков, то трудно было сказать, кто победит, но Рем говорил то, что считал нужным.
И он не ошибался.
Благодаря этим событиям они наконец вернулись в Пограничье, где Энкрид возобновил свои обычные дни тренировок и спаррингов.
Как советовал Кранг, пришло время хорошо питаться и набираться сил.
Затем Энкрид официально объявил об основании рыцарского ордена в Пограничье.
— «Рыцари-Безумцы»? Зачем ты назвал его так, — Крайс покачал головой, но было уже поздно — официальное название уже распространилось.
Новости разлетелись по континенту быстрее и дальше, чем они ожидали.
Основание нового рыцарского ордена?
Такого события люди не слышали уже давно.
Слухи о растущей Силе Пограничья также распространились, благодаря усилиям Рэма и Аудина.
http://tl.rulate.ru/book/150358/8944486
Готово:
