Похороны Тои прошли в дождливый день.
Фуюми проплакала всё утро. Нацуо, хотя и не понимал всей тяжести ситуации, тоже начал плакать, когда осознал, что больше никогда не увидит брата.
Рей вела себя образцово для женщины, только что потерявшей сына. Она не переставала рыдать за закрытыми дверями, но как только выходила к людям — надевала выражение сдержанного горя, придающее ей вид мученицы.
Папа не отпускал меня от себя с той ночи на его день рождения. Сам отвёз меня в скорую, потребовал больничную койку для себя и спал со мной все пять дней, что я там провёл.
Думаю, Рей даже не знала, что Тоя чуть не оторвал мне палец.
Я прослушал каждый его звонок — будь то организация похорон или выяснение результатов полицейского расследования.
Тело Тои так и не нашли.
Полиция обнаружила останки нижней челюсти ребёнка. Остальное — пепел и обожжённая земля. Но все проглотили подтекст, даже не моргнув.
Как иначе объяснить челюсть?
Если бы кто-то возразил — это значило бы, что Тоя нашёл труп ребёнка, сжёг его и сумел бросить челюсть последней, чтобы она была единственным, что уцелело от его синего пламени.
В их глазах Тоя был проблемным ребёнком. Но не сумасшедшим.
Или не настолько сумасшедшим.
Но я-то знал лучше, чем верить этой чуши.
Кладбища рядом с домом не было.
Ближайшее — в восьми километрах, и нужно проезжать через деревню. Время начала пожара в нашем лесу и время прибытия пожарных не совпадали с тем, сколько понадобилось бы ему, чтобы добраться до кладбища, выкопать тело, вернуться с ним и замести следы.
Это значило только одно: как и я, Тоя всё спланировал.
Он планировал избавиться от меня, а потом исчезнуть без следа. Может, даже держал другое тело для сожжения — чтобы сказать, будто мы оба погибли в пожаре.
Никто бы никогда не узнал.
Мой взгляд скользнул к среднему пальцу левой руки.
След от его зубов оставил бледный круговой шрам у основания пальца — как корона из крошечных шипов.
В книге папы, «Лорензаччо», в конце было что-то похожее. Когда жуткий Лоренцо вдруг хочет очистить совесть и решает убить руку, которая его кормила. Он откусил себе палец, но это был безымянный Лоренцо. И Лоренцо его убил.
Вот что я бы сделал, если бы папа не пришёл вовремя. Я бы убил его, даже если бы пришлось умереть в том рушащемся доме.
Вспышка красного и жёлтого света прошла в голове. Я увидел себя со стороны — избивающего его, пока лицо не стало кровавой кашей. Пока он не стал неузнаваемым.
Головная боль накрыла меня, будто по голове ударили молотом.
С момента, как наши глаза встретились в зеркале, в голове у меня были только вспышки ускоренных воспоминаний.
Но каждый раз, когда я об этом думал, в горле появлялся кислый привкус. И странный страх сжимал желудок.
Мои воспоминания были странными. Как будто я был только зрителем своего тела в движении.
Своих импульсов.
Я хотел ему навредить.
А потом потерял контроль.
Румянец вырвал меня из мыслей.
Я почесал шрам на большом пальце, не осознавая. Заставил себя остановиться и сунул руку в карман.
Папа вышел и несколько мгновений смотрел на меня, прежде чем вымыть руки в раковине рядом. Вытер их полотенцем с золотой вышивкой названия отеля.
— Не обязательно оставаться на банкет.
В Прошлом я был одним из тех редких людей, кто никогда не видел смерти близкого до собственной.
Идея набивать желудок, пока хоронят кого-то, казалась мне странной, но поскольку это Тоя и гроб пустой...
— Нет. Останемся.
Он кивнул, взгляд опустился на гранитную раковину. Черты его были осунувшимися, лицо бледным. Выглядел на десять лет старше.
Он с Рей больше не разговаривал, и я знал: даже если он... терпел моё присутствие, он не стал бы доверять пятилетнему ребёнку свои душевные переживания.
Но он был моим отцом, и я знал его давно: даже если не показывал, смерть Тои — его ребёнка, плоти от плоти, крови от крови — глубоко его ранила.
— Иди сюда.
Я позволил себя притянуть. Он отряхнул мой безупречный костюм, поправил галстук, который не нуждался в поправке, потом провёл рукой по волосам. Откинул прядь, упавшую на лоб, пальцы коснулись лица.
Кожа его была сухой, грубой, но жесты нежными и любящими.
Я просунул руку в его.
Его взгляд вернулся к зеркалу.
Он явно усилием выпрямился, отведя плечи назад. Глаза потеряли тусклый блеск, лицо снова стало жёстким и холодным. Долго смотрел на себя — наверное, проверяя, производит ли впечатление того, кем должен быть.
Мы подошли к двери. Он остановился перед ней, пальцы коснулись ручки. Рука дрожала.
Я сжал руку, которую он обхватил моей. Его глаза встретили мои. Я робко улыбнулся.
Его взгляд смягчился.
— Поехали.
Приём проходил в банкетном зале роскошного отеля. Декор был строгим, хотя очень богатым, и наняли только пианиста. Одна из стен, стеклянная, оживляла подстриженные живые изгороди и утонувшие петунии сада.
Низкие серые облака собрались в небе, с редкими вспышками белой молнии. Отопление работало на полную, чтобы не пустить горький холод, но атмосфера была жутковатой.
Многих людей я в жизни не встречал.
Там было не меньше сотни. Некоторые — родственники Рей, и женщина, очень на неё похожая, плакала с ней в углу.
Видимо, у папы семьи, кроме него самого, не было. Он пригласил профессиональных знакомых и несколько человек, встречавших Тою в жизни, но никого больше.
Он занимался приветствием гостей, пожимал руки и благодарил за приход. Всё, что им оставалось сказать, — те же банальные соболезнования, лишённые глубины.
Я начал подозревать, что застрял в дешёвой временной петле, обречённый посещать похороны человека, который должен был стать моим убийцей, хотя гроб пуст.
Получился бы хороший фильм.
Я едва на них смотрел — лица сливались, — пока десятая пара в костюмах и платьях присоединялась к нам.
Они хотя бы имели порядочность не говорить со мной — наверняка чтобы не будить лихо, — но я не пропустил их раздражающие, жалостливые взгляды.
— Можешь сесть, если хочешь, — прошептал Энжи, когда очередь соболезнований временно опустела.
Он указал на Рей и её двоих детей в другом конце зала. Они не отпускали её юбки с прошлого четверга.
— Лучше останусь здесь.
Скучно до чёртиков, но я предпочитал не оставлять отца одного.
И если уйду — рискую устроить сцену с Нацуо...
— Мы здесь ещё надолго.
Видел, что он пытается меня отговорить. Почему — не понимал.
Я взял его за руку, не глядя, пальцы мои обхватили два его. Рука огромная.
— Люди ещё идут.
Он вернул внимание гостям, прервав разговор.
Но по тому, как держал мою руку, я был уверен — рад, что остался.
Поездка домой прошла в мертвой тишине.
Я сидел рядом с папой на скамье, а Рей и остальные двое — напротив.
Лес и горы были просто размытыми пятнами движущегося цвета за запотевшим стеклом. Дождь лил ливнем со вчерашнего дня, и конца не видно.
— Где ты был?
Я притворился, что не слышу Нацуо.
Он зашевелился.
— Когда мы клали цветы в могилу — тебя не было. Почему?
Он ребёнок, и злой. Но я устал от того, что все дети вокруг жестоки и грубы просто потому, что дети.
— Не хотелось.
Нацуо бросил на родителей взгляд «Слышали его?».
Никто не отреагировал.
Он сжал кулаки на коленях.
— Наш брат умер, а ты не плакал. Почему?
— Потому что не хотелось.
Папа не отреагировал. Но колено Рей дёрнулось.
Фуюми нахмурилась и бросила на меня растерянный взгляд. Попыталась успокоить брата.
— Оставь его, Нацу. Он ещё малыш, ещё не понимает...
Нацуо заорал.
— Ты всегда говоришь, что он всё понимает! Какой он умный! А теперь что изменилось?
Фуюми замолчала, голос умер в горле. Она опустила заплаканные глаза на колени.
Рей положила руку на колено сыну, чтобы успокоить, но тот оттолкнул.
Его злые глаза были прикованы ко мне.
— Где ты был последние пять дней? Пока мы ждали, что полиция скажет, что случилось с Тоей?
Справа от меня отец зашевелился. Голос его прогремел злостью.
— Хватит, Нацуо.
Но мальчик уже разозлился. Ему было грустно, больно, и он хотел выплеснуть злость на кого угодно.
— Он тебя ненавидел. Сам мне говорил. И кроме мамы ты единственный, кто видел его той ночью.
Он не сказал прямо, но обвинение читалось на лице. Никто не пропустил намёк.
Я подумал сказать, что это не моя вина, но мне бы понравилось, если бы это было — тогда бы мы хоронили полный гроб.
Но был папа.
И другая девчонка тоже. Она мне ничего не сделала, даже если пассивна как мать.
— В больницу тоже из-за тебя, да? То место, куда его отправили?
Глаза Рей расширились. Она бросила папе обеспокоенный взгляд.
— О чём ты...
Фуюми встревожилась.
— Мама, о чём он? Какая больница?
Нацуо ответил.
— То место, где он был месяцами и куда мы ездили в гости.
Фуюми заикнулась.
— Больница? Но... я думала, это школа?
— Нацуо, — предупредил папа, — советую остановиться здесь.
Машина замедлилась. Я едва слышал хруст гравия под шинами, когда мы въехали во двор дома.
— Пожарные сказали, пожар начался в твоей комнате. И ты явно не достаточно силён, чтобы создавать синее пламя. Он пришёл к тебе, да? Вы поговорили?
Щёки Фуюми были в слезах. Я безучастно ждал, пока он закончит. Но видимо, это только сильнее его разозлило.
Нацуо выплюнул, лицо исказилось от ярости.
— Лучше бы ты умер.
Левая рука моя сильно задрожала.
Я открыл рот.
В следующую секунду Нацуо свернулся в ужасе, рыдая в три ручья. Кулак папы вмялся в кожу сиденья в волоске от того места, где секунду назад была голова Нацуо.
Кожа его покраснела, вены толще моих пальцев пульсировали на лбу и шее. Губы побелели, рот сжат в холодную, жёсткую линию. Глаза — две узкие щели, как у рептилии.
В воздухе запахло горелым.
— Какого...
— Выходи.
Рей даже не попыталась спорить.
Бледная, она расстегнула ремень Нацуо, взяла на руки и выбежала из машины. Руки Фуюми дрожали, пока расстёгивала свой. Она прикусила губы до крови, подавила всхлип и хлопнула дверью.
Сердце моё колотилось в груди, чакра бурлила под кожей.
Что только что произошло?
Энжи остался неподвижен, кулак всё вдавлен в сиденье, лицо красное от ярости.
Медленно он убрал руку. Плечи поникли. Уперся локтями в колени и уткнул голову в ладони.
Глаза мои метались между сгорбленной фигурой папы и деформированным отпечатком кулака в коже.
— Ты... в порядке?
Он тяжело выдохнул.
Дождь продолжал барабанить по окнам. Я видел крыльцо и обгоревшую, временно непригодную часть восточного крыла дома.
Я расслабил мышцы и откинулся на сиденье, взгляд уплыл в потолок. Тишина опустилась на нас.
Даже почти мёртвый этот ублюдок продолжает портить мне жизнь.
Я уверен, в этой истории была мораль. В книгах всегда есть. Но если она и была — она явно прошла мимо меня.
— Я плохой отец?
Голос его был таким тихим, слабым, что я почти не услышал сквозь шум дождя.
Мой ответ был:
— Нет.
Он спас мне жизнь три раза в трёх разных ситуациях. Держал на руках после того, как я чуть не умер, следил, чтобы я ходил ко всем приёмам у психиатра. Всегда был дома к восьми и не засыпал раньше меня, даже когда был в шаге от обморока от усталости. Просыпался каждую ночь месяц после инцидента, чтобы успокоить, когда мне казалось, что я тону во сне. Никогда не просил сдать ножи, которые я прятал. Не спрашивал, зачем я тренируюсь. Не заставлял ехать к Тое. Не заставлял прощать.
Он поклялся, что защитит меня.
И защищал.
Я открыл рот и закрыл. Множество эмоций текло во мне. Слова толпились у губ, но ни одно не казалось достаточно правильным, чтобы выразить, что я чувствую.
Но страх, что он подумает, будто я вру, победил, и я сказал:
— Не знаю насчёт остальных, но я рад, что ты мой отец.
Как только слова слетели с губ, я прикусил щёку до крови.
Ответ был так далёк от того, что хотел сказать.
Он выдохнул. Тяжело.
Думаю, он разочарован.
Грусть кольнула сердце.
— Иди сюда.
В одном дыхании он схватил меня и притянул, обхватив руками. Я замер на миг, глаза широко открыты, пытаясь понять, что происходит.
Руки мои остались по бокам.
Он уткнул голову в мои волосы, прижав сильнее.
Плечи его дёрнулись.
Почему он...
Что-то мокрое скатилось по моему лбу.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять — слёзы.
Сердце моё упало.
Медленно, очень медленно я обнял его в ответ.
Голос его был надломленным шёпотом.
— Надеюсь, ты никогда меня не бросишь.
В горле ком.
Клянусь.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://tl.rulate.ru/book/150262/9494147
Готово:
