Он шагнул вперёд.
Пол скрипнул.
Оттуда, где я прятался, я видел только его ноги.
Я услышал, как дверь скрипнула и захлопнулась.
Он не двигался.
Я представил, как он смотрит на комок под моим одеялом своими мёртвыми глазами.
Лицо его, наверное, пустое, лишённое эмоций.
Ждёт ли он, что я проснусь?
Спрошу, что он здесь делает?
Буду умолять?
Он пошёл вперёд.
Медленно.
Задумался, понравится ли ему.
Будет ли доволен.
Он обошёл кровать слева.
Я бесшумно крутанулся на деревянном полу, скользя на футболке, чтобы держать его в виду.
Кровать скрипнула.
Рейки прогнулись под его весом.
Я посмотрел вниз на его лодыжки.
Они были прямо передо мной.
Если я слишком сильно вдохну — он почувствует тёплый ветерок на коже.
Чакра моя потекла в руки.
Я потянулся к его ступне.
Ноготь коснулся грубой поверхности джинсов.
Я мог сломать ему лодыжку.
Выскочить из укрытия и заглушить его, прежде чем он издаст звук.
Раздавить трахею ладонью.
Разбить череп локтем.
Четыре секунды.
Понадобится только четыре секунды, чтобы больше никогда не бояться.
Быть счастливым.
Кровать снова скрипнула.
Ноги его отступили.
Я быстро отдёрнул руку.
Подошва его ботинка последовала за мной, толкая дальше под кровать.
Запах пепла заполнил ноздри.
Босые ноги мои ударились о плинтус.
Пот смягчил удар и не дал издать звук.
Подошва продолжала продвигаться.
Я согнул колени, скрутившись пополам, чтобы продолжать отступать.
И потом остановилась.
Между кончиком моего носа и подошвой его ботинка не могло быть и волоса.
Сердце моё устраивало родео в груди.
Хорошо, что я не выскочил на этот раз.
Ноги его были широко расставлены.
Только перед подошвы касался пола.
На этот раз я не пытался до него дотронуться.
Довольствовался наблюдением.
Ожиданием.
Надеждой.
Он скрестил лодыжки.
Глаза мои проследили движение.
Что-то блестящее в тени комода привлекло взгляд над его ногами.
Там были два белых блестящих кружка и маленькие точки, похожие на...
Дыхание моё перехватило.
Я увидел, как выражение моего лица падает, когда понял.
Зеркало.
Я забыл снять это чёртово зеркало.
Кровь моя застыла.
Глаза метнулись к его лицу.
Несколько косых лунных лучей проникали в комнату через плохо задернутые шторы.
Лучи растекались овалами по потолку, запирая кровать за серебряными прутьями.
Он сидел в профиль, слегка наклонившись над тряпичной куклой, завёрнутой в одеяла.
Он меня не видел.
Но всё ещё наклонялся над приманкой.
И не двигался.
Я окаменел.
Заметил ли он, что волосы синтетические?
Что красное и белое перевёрнуты?
Хочет ли услышать моё дыхание в последний раз?
Или он...
Часы неумолимо тикали.
Тик. Тик. Тик.
Он выпрямился.
Серебряный свет осветил верхнюю половину лица.
Он умылся.
Причесался тоже.
Глаза его были потеряны в тумане, будто он смотрел на что-то далеко от этой комнаты, этого момента, этой жизни.
Я напряжённо ждал следующего движения.
Если он повернёт голову вправо, чуть-чуть — заметит зеркало и в эту секунду увидит меня, прячущегося под кроватью.
Поймёт, что я знаю — всегда знал, — и у меня не будет выбора.
Но если он выберет встать, подойти к двери и закрыть за собой...
Я впился ногтями в ладони.
Он ребёнок.
Ему даже одиннадцати нет.
Без волос на подбородке, никогда не смотрел на девушку иначе как думая, что она скучная.
Даже среднюю школу не начал.
Никогда не уходил дальше центра города один.
Не знает, каково прогуливать школу.
Говорить с друзьями о будущем.
Представлять, кем будет, когда вырастет.
Гадать, правильный ли выбор делает.
Или что ждёт в будущем.
Сердце моё сжалось.
Он просто ребёнок.
Впервые за месяцы я почувствовал к нему что-то кроме интенсивной ненависти.
Жалость и грусть смешались в комок страха, сжавший горло.
Я молился, умолял кого-то, что угодно, из глубины души, чтобы мальчик встал и ушёл.
Ему нужно только выйти за дверь.
Я притворюсь, что ничего не было.
Забуду всё.
Я так сильно сжал руки, что побелели костяшки.
Глаза мои были прикованы к его отражению в зеркале.
Встань.
Пожалуйста, Тоя, встань.
Тик, тик, тик.
Он повернул голову к кукле.
Погладил волосы кончиками пальцев.
Умоляю тебя.
Пальцы его соскользнули.
Долго он смотрел на убогого Шото.
Потом встал.
Мой вздох облегчения утонул в скрипе кровати.
Я позволил голове упасть назад на сложенные руки.
Всё.
Кончено.
Я чувствовал себя так хорошо, что на миг чуть не заплакал от облегчения.
Всё кончено.
Дальняя часть разума — та, что осталась ясной — указала, что он не сдвинулся с места.
Кровать снова скрипнула.
На этот раз рейки скрипнули громче.
Растерянный, я поднял голову с рук.
Он был на кровати, оседлав того, кто должен был меня заменить.
Он следил, чтобы бёдра не касались одеяла.
Чтобы не разбудить меня.
Смотреть, как он наклоняется над куклой — надо мной — было сюрреалистичным опытом.
Лицо его терялось в темноте.
Луна светила по бокам его анорака.
Он обхватил руками мою шею.
Потом сжал.
Кровать затряслась под его атакой.
Кукла тоже.
Он наклонился ещё сильнее, осмелев.
Перенёс весь вес на перед кровати, сжимая и сжимая и сжимая.
Голова куклы отлетела как пробка.
Ударилась о стену, отскочила и рухнула на пол со звуком рассыпающихся лего.
Я увидел чистое изумление на его лице, когда он смотрел, как пластиковая голова катится по ковру.
Он сел назад на колени, ошеломлённый, руки беспомощно болтались.
Тоя встретился со мной взглядом в зеркале.
Я даже не подумал: больше не мог.
Чистая, неразбавленная ярость вскипела в груди.
Кожа моя горела.
Я ничего не видел.
Только белое.
Чакра вырвалась из глубины живота и покрыла меня как вторая кожа.
Я схватился за металлические края кровати и впился пальцами в матрас, проделав в нём дыры.
Я встал и поднял кровать с собой.
И швырнул её в стену вместе с Тоей на ней.
Стены задрожали.
С потолка посыпалась пыль.
В бетоне появились трещины.
Один шаг — и я на другой стороне комнаты.
Схватил ножку кровати и швырнул обратно, освобождая Тою.
Он глупо моргнул.
Кровь капала со лба.
Я ударил его изо всех сил.
В последний момент он поднял левую руку и закрыл лицо.
Глухой треск эхом отозвался в комнате.
Он закричал.
Я снова поднял кулак.
Он пылал как факел.
Синие пламена вырвались из его тела как цунами.
Они хлестнули по моей коже, высушив глаза за полсекунды.
Одежда моя загорелась.
Я опустил кулак на его сломанное предплечье.
Как будто кто-то плеснул масла на его пламя.
Они взорвались как бомба, взбираясь по шторам и пожирая всю мебель вокруг.
Температура поднялась так быстро, что я не успел подстроиться.
Тоя издал крик чистой, неразбавленной ярости.
Пламя последовало его зову и подчинилось, все повернувшись ко мне.
Инферно поглотило меня, заставив закрыть лицо обеими руками.
Кожа моя нагрелась.
Обожглась.
Густой чёрный дым заполнил комнату.
Пахло горелым пластиком.
Я прижал руку к груди и попытался контролировать дыхание.
Воздух был сухим.
Невыносимым.
Как будто я в печи.
Стены вокруг плавились.
Комната горела.
Я пошатнулся вперёд, пытаясь устоять с помощью Льда.
Причуды у меня были только несколько лет.
Такой яростный огонь...
Тоя схватил меня за горло и грубо притянул к себе.
— Куда собрался?
Кожа его лица, хрупкая и кровавая, отваливалась чешуёй.
Плоть его плавилась на руки, обнажая поверхность костей.
Чёрный анорак плавилась на его плоти, полужидкие куски пластика смешивались с кожей.
Жареная свинина.
Он наклонился, прижав свой кровавый нос к моему.
Я видел хрящ.
— Если я умру — ты умрёшь со мной.
И он рассмеялся.
Страх сжал мои внутренности.
Пламя усилилось.
Я едва дышал.
Я врезал черепом в его нос изо всех сил.
Удар был так силён, что зрение моё затуманилось на секунду.
Я захлопал ресницами и увидел его лежащим в своём инфернальном ложе, кровь хлещущая из носа.
Глаза его были стеклянными.
Я отступил на несколько шагов, шатаясь, пытаясь выпрямиться.
Пар поднимался от моей кожи, пока Лёд заботился о снижении температуры.
Кожа моя была сухой, потрескавшейся, исчерченной алыми бороздами.
Я выдохнул вьюгу.
Потом вернулся в пламя и схватил Тою за лодыжку.
Он едва протестовал, всё ещё ошеломлённый.
Я потащил его в центр комнаты, прямо к ковру — единственному месту, почти не тронутому хаосом.
Стены были сплошными занавесями пламени.
Стена, ведущая в главную спальню, обрушилась.
Окаймляющая рама гремела, грозя рухнуть в любой момент.
Цемент продолжал плавиться, серые реки текли и растекались листами по полу.
Я вернул внимание к Тое.
Веки его были полуопущены, маленькие бледные глаза едва видны за ними.
Я хрустнул шеей.
Одним шагом оказался оседлав его.
Пальцы мои зависли над его кровавым горлом.
Нет.
Слишком легко.
Я поднял кулак над его лицом и ударил.
Голова его откинулась в сторону как у сломанной куклы.
Я схватил его за подбородок и заставил смотреть на меня.
Потом ударил снова.
Губа его лопнула.
Я продолжал.
Ещё.
Снова.
И снова.
Я не использовал чакру.
Хотел, чтобы это было катарсисом.
Его кровь брызнула мне в рот.
Капля прошла между раздвинутыми губами и приземлилась на язык.
Я выплюнул её ему в лицо и продолжал бить.
Верхний этаж обрушился на ванную.
Дым становился гуще.
Темнее и тяжелее.
Я кашлял, вытирая пот с верхней губы одной рукой, снова ударил.
Он больше ни на что не походил.
Лицо его было пузырящейся массой сырой плоти.
Я даже не мог понять, бью ли глаз или щёку.
Дым царапал горло.
Я сильно кашлял, почти выплюнув лёгкие.
Я позволил кулаку отдохнуть на его подбородке, фаланга скользнула в его полуоткрытую губу, пока я пытался отдышаться.
Дом рухнет в любой момент.
Мне нужно выбраться.
Наклонившись над вялым телом Тои, я нагнулся вдохнуть свежего воздуха пониже.
Я выйду через окно и...
Я закричал.
Тоя, его злобные маленькие синие глазки разглядывающие меня из-за опухших век, только что впился зубами в мой палец.
Я поднял правый кулак.
Он хлопнул меня по ноге своей и перевернул нас на бока, мой средний палец всё ещё во рту.
Он улыбнулся мне.
Моя кровь окрасила его белые зубы.
Он выглядел безумным.
— О чём ты думал?
Он хлопнул меня ладонями по ушам, дезориентировав.
Крик боли вырвался из моих губ.
Он впился зубами глубже в плоть.
Казалось, я умру.
— Это ты и я, Шо-шо. Ты и я.
Он сжал.
Я почувствовал, как зубы впиваются в кость.
Боль взорвалась в черепе.
Чёрные пятна заплясали на огненном потолке, на его изуродованном лице, на занавесях лавы, грозящих нас поглотить.
Он повернул голову в сторону, выкручивая мой палец.
Как будто чтобы оторвать.
Боль отняла дыхание.
Я упёрся в пол и попытался оттолкнуть его.
Чакра моя, нестабильная, ускользала из пальцев.
Казалось, я умираю.
Я умру.
Он схватил меня за череп одной рукой и разбил о землю.
Как кувалдой.
Веки мои отяжелели.
Паника держала меня в живых.
Я ударил его колено ногой.
Он закричал.
Вспышка чистой ненависти осветила его глаза.
Он начал рвать мой палец.
Зубы — все зубы — грызли мою плоть.
Он раздавил палец, разорвал кожу, пожрал мышцы.
Тёмная кровь потекла пеной по его губам, скатываясь по подбородку волной.
Он улыбнулся мне и продолжал пожирать.
Я издал крик ярости и отшвырнул его в сторону, перевернув наши позиции.
Огонь поглотил нас.
Я врезал ему по носу кулаком.
Он тянул и тянул изо всех сил, пытаясь оторвать мой палец.
Ледяной сталактит появился в моей правой руке.
Глаза его встревожились.
Я проткнул его им, вырвав крик агонии.
Кусок обугленного паркета упал прямо рядом с нами, пепел разлетелся во все стороны.
Он впился зубами в последнюю фалангу моего пальца, пытаясь оторвать у основания.
Я вывернул полуплавленный замёрзший шип в его плечо, заставив кричать.
Он тянул сильнее.
Я тоже кричал.
Наши голоса смешались, и я больше не мог понять, кто из нас кричит.
Новый ледяной шип появился в руке.
Я проткнул его в локоть.
Потом в запястье.
В кисть.
Как будто распинал.
Что-то хрустнуло в моём пальце.
Зрение моё затуманилось.
Пламя вокруг стало красным неоном.
Дым опустился как тёмная, злобная, смертельная масса.
Мои сталактиты плавились.
Последний шип с более тонким, сильным, острым концом появился в руке.
Я не хотел выбирать между выходом из этого огня живым или сохранением пальца.
Но больше ничего не имело значения.
Кроме его смерти.
Я поднял дрожащую руку над головой, целясь в яремную вену.
Паника мелькнула в его глазах.
Я вонзил сталактит изо всех сил.
Он отпустил мой палец.
И вспыхнул.
Гейзер синего пламени взорвался из его тела.
Обжигающий взрыв отбросил меня назад и покатил по обугленному паркету.
Ледяной шип испарился между пальцами.
Горячий пар вскипятил ладонь.
Красные, грибовидные пятна появились.
Тоя встал, ноги его дрожали.
Я видел только его чёрный силуэт посреди вихря пламени.
Куски пола падали как снег вокруг него.
Часть второго этажа обрушилась на окно, обрекая его навсегда.
Я пополз по полу, прижимая кровоточащую руку к груди.
Тоя пошатнулся в мою сторону.
Поднял руку с обожжёнными пальцами в мою сторону.
— Шо-шо, почему убегаешь от меня?
Спина моя ударилась о зеркало.
Красное пламя, пожирающее его, было освежающим по сравнению с синим адом.
— Идём со мной. Закончим это раз и навсегда.
Я плюнул кровавым сгустком ему под ноги.
— Сдохни.
— Не без тебя.
Я вдохнул дым, потом закашлялся.
Воздух раздражал горло и жёг лёгкие.
Моя Причуда снизила температуру.
Тоя мягко соскользнул на землю, не в силах поднять ноги.
Замер на секунду, запертый в своём собственном инфернальном мучении.
Отвратительный звук царапанья и разрыва эхом отозвался в комнате.
Подошва его ступни оторвалась на моих широко раскрытых глазах.
Обожжённая кожа прилипла к полу, струйка крови соединяла его с его плотью как резинка.
Он продолжал идти вперёд.
Я спрятал правую руку за спиной.
Обморожение покрыло пальцы, запястье, локоть.
Холод полз по коже, замораживая меня до единства со льдом.
Я выдохнул облако пара.
Ножки зеркала замёрзли.
Тонкий слой льда покрыл обугленные плинтусы и стены.
Я вызывающе ждал, пока он подойдёт ближе.
Ближе.
Давай.
Продолжай.
Вот так, вот так.
Обморожение поползло по руке, проскальзывая под остатками разорванной футболки.
Лёд появился на поверхности торса, распространяясь по всему телу.
Бёдра мои замёрзли, пока обморожение добралось до пальцев ног.
Кровавая рука замёрзла следующей, присоединившись к остальному телу.
Лёд пополз по горлу, рисуя голубоватые вены по шее и окрашивая губы в фиолетовый.
Волосы мои стали замёрзшими кристаллами, твёрдыми и острыми как иглы.
Я ждал, окаменевший, безумный от ярости, как ледяная скульптура, которой осталось жить свой последний час славы.
Я был обречён.
Но отказывался позволить ему жить ещё один день.
Тоя повторял про себя:
— Если я умру — ты умрёшь со мной.
Если мне суждено умереть здесь — я прослежу, чтобы он не выбрался.
Он сделал последний шаг.
Я протянул замёрзшие руки к нему.
Ледяное дыхание вырвалось из раздвинутых губ.
Лёд закружился, потом взорвался волной от моего тела.
Пламя, пожирающее стены, замёрзло.
Пол превратился в айсберг.
Тоя поднял руки, и его синее пламя выстрелило навстречу моим замёрзшим волнам.
Раздался резкий шип.
Облако кипящего пара вырвалось там, где две силы встретились.
Смесь распространилась по комнате как лесной пожар.
Зубы мои стучали.
Лёд грыз щёки.
Я влил всю чакру в Причуда.
Знакомый звон колокольчиков.
Потом лёд, быстрее и сильнее чем когда-либо, хлынул через моё тело как цунами.
Он поглотил стены, полы и потолки.
Превратил дым в чёрный снег, глыбы льда падали как ливень.
В одно мгновение половина моей комнаты замёрзла.
Тоя зарычал и швырнул своё пламя в контратаку.
Удар произвёл только кипящий пар.
Ни один из нас больше не чувствовал его по-настоящему.
Так что я продолжал тянуть, глубже в себя, пока внутренняя рука не сомкнулась на блоке чистой энергии — моей Причуде.
Лёд, такой холодный, поглотил нос, веки, лоб.
Воздух затвердел.
Тоя упал на колени.
Пламя его потеряло силу.
Он схватился обеими руками за голову и впился ногтями в кожу.
— Нет нет нет нет!
Он дёргал волосы и вырывал их горстями.
Запах серы заполнил комнату.
Он кричал.
— Нет! Нет!
Пламя стало белым.
Они вырвались сильно и яростно, как лава только что извергнувшегося вулкана.
Столкновение наших двух Причуд превратило комнату в живой ад.
Жгучий, влажный ветер распространился как дыхание демона.
Лёд, покрывавший мою кожу, растаял как снег под солнцем.
Красные и белые волдыри появились по всей коже.
Я закрыл лицо предплечьями и подавил стон боли.
Я чувствовал, как кожа горит.
Кипит.
Плавится.
Вдыхать было как впускать зло в тело.
Позволять ему спокойно распространяться.
Недостаток кислорода ударил в голову.
Адреналин спадал.
Я закрыл глаза, не в силах бодрствовать.
Я слышал его крик, но это был уже не крик злости.
Пар, наверное, варил его быстрее меня.
Я улыбнулся.
А потом упал на бок.
Звуки были какофонией.
Синий моего льда смешивался с белым его пламени.
Это был небесно-голубой, конец-летний голубой.
Вкус жареной свинины вошёл в рот.
Боль утихла.
Я слегка приподнял веки, чтобы в последний раз взглянуть на мир.
И потом увидел их, стоящих посреди моей комнаты, окутанных морем огня.
Вырезанные обсидиановые двери, такие высокие, что терялись в облаках, такие широкие, что горизонт казался ничем кроме них.
Моя рука, распростёртая рядом с головой, дрожала.
Двери дрожали.
Потом существа ночи вырвались из них.
Они скользили по полу как тени, шаги их лёгкие как ласка ночного ветра.
Их размытые, нечёткие тела из дыма ползли в эту огненную гробницу, не чувствуя ни жара, ни боли.
Как будто это их дом.
Как будто они демоны.
В идеальной синхронности их безликие головы повернулись ко мне.
Я ждал, неподвижный, не в силах пошевелить пальцем.
Они скользили через пар, пролетая над кучами обугленного пола и сломанной мебели.
Один из них поднял палец к моему лбу.
Потом вспышка красного света вырвалась из теней и пронзила обсидиановую дверь.
Тени мигнули.
Палец прошёл прямо сквозь меня.
Я моргнул — и их не стало.
Потом две руки подняли меня с пола.
Я обмяк, разбитые руки свисали по телу.
— ...ото! Шото! Шото!
Хлопок.
Я с трудом открыл глаза.
Как будто проснулся от сна.
Пламя трещало, и часть пола обрушилась на мою кровать.
Я слышал чьи-то крики, но всё казалось слишком далёким.
— ...мой смысл теперь, да? Ты создал меня превзойти тебя, и в миг, как оно родилось — ты меня бросил!
Кто-то закрыл мне уши.
— Что у меня теперь? Что осталось?
Жар усилился.
Стены гремели, будто весь дом готов обрушиться на наши головы.
— Ты забрал всё, что у меня было, и отдал ему! У меня ничего теперь! Я ничто!
Белое пламя убьёт нас всех.
Папа прижал меня ближе к груди, защищая от падающих обломков.
Занавес огня сомкнулся вокруг нас как гигантская пасть прямо из ада.
Тоя смотрел на нас, безумная улыбка на губах.
Половина его тела теперь была сплошной сырой костью и плотью.
Обе руки его поднялись к нам.
Отец прошептал мне на ухо.
— Заморозь.
Я призвал всю оставшуюся чакру и энергию.
Игнорировал кусок плоти, висящий с конца моего кулака на одной почти целой нерве.
Слой льда, всего несколько сантиметров толщиной, покрыл всю мою кожу.
Лёд стал красным, когда мой кровавый палец был заключён в него.
Папа поднял левую руку — ту, что не держала меня.
Поднял её к пламени.
На секунду ничего не произошло.
А потом огонь согнулся.
Я увидел растерянность на кровавом лице Тои.
Лужа сожжённой плоти и крови росла под его ногами.
Он замахал руками, пытаясь призвать пламя обратно.
Но теперь они слушались только папу.
Он протянул левую руку к остатку моего окна — того, что выходило на лес.
Пламя колыхнулось.
А потом, как будто ледяной ветер только что их вырвал, они улетели.
Глаза мои расширились, не в силах оторваться от зрелища летящего огня.
Лёд на моей коже таял с бешеной скоростью.
Пламена вырывались из обугленных стен, из остатков потолка, из пепла того, что когда-то было моей спальней.
Они летели по воздуху, кружась вокруг нас как вихрь белого света.
Отец протянул руку, и они одна за другой вылетели в окно.
Он заставил их согнуться, чтобы не продолжать резню в доме.
Он выпустил их в деревья.
Они пожрали их как спички, но потеряли силу.
Белое, синее, красное.
Мой лёд таял как снег на солнце и превращался в прохладную реку на коже.
Вода стекала, испаряясь при контакте с отцом.
Отец издал усталый стон.
Он упал на одно колено, дыхание прерывистое.
Он плавился.
Я видел его органы через полупрозрачную кожу.
Глаза его флуоресцировали, окрасив склеру в синий.
Кости его были красными, пылающими как угли.
Я видел его вены, артерии и всю кровь, текущую по ним.
Я видел, как его сердце бешено бьётся в центре груди.
Я положил руки ему на грудь, используя свой лёд, чтобы охладить.
Я влил в него чакру, заставляя Причуда выйти за пределы в последний раз.
Пар поднимался при контакте, клубы белого дыма кружились вокруг нас.
Я влил лёд в его тело, а не на поверхность.
Рама скрипела.
Стена слева от остатков моей кровати обрушилась в комнату.
Дымящийся потолочный светильник рухнул между нами и Тоей с грохотом.
Разбился о пол, осколки стекла разлетелись во все стороны.
Земля треснула под ногами, будто пол готов раскрыться и поглотить нас всех.
Отец с трудом поднялся.
Он посадил меня на бедро, повернулся спиной к комнате и кулаками пробил путь в коридор.
Тоя кричал.
— Не оставляй меня здесь! Не надо!
Пока я охлаждал кипящую кожу отца, я в последний раз посмотрел на Тою.
Он протягивал умоляющую руку, бледные глаза блестели от слёз.
А потом остаток пола обрушился в остатки моей комнаты, обрекая Тою на его собственный ад.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://tl.rulate.ru/book/150262/9445615
Готово:
