Сад семьи Пейдж сиял золотом, ослепляя всякого, кто в него входил.
Розы здесь отливали благородным металлом, отчего и само место прозвали Золотым садом.
Птицы, спасаясь от летнего зноя южных земель, опускались на ветви, привлечённые густым ароматом, и, немного пощебетав, улетали прочь.
Это был последний островок мира.
Семья Пейдж осталась в стороне от вихря Религиозной реформации, направив все свои сбережённые силы на благотворительность.
В этот оазис милосердия стекались толпы беженцев, так что город был переполнен до самых окраин.
И хотя сейчас глава семьи и всё его войско отправились на войну за объединение империи вслед за Тарсио и Сецуненом…
Этот город, Голден Роуз, был даром Карендена, Чёрного солнца.
Подарком «Пришедших», вручённым основателю рода, первому великому мудрецу Эмиссе Пейдж.
Они были учителем и учеником.
Расставаясь с Каренденом, Эмисса поклялась любить всё сущее на этой земле.
Хранят ли её потомки ту древнюю клятву сегодня?
И если да, то имею ли я, потомок Драконьего Мудреца Рейна Людвига, право просто оставаться здесь?
— Любовь превосходит всё.
Говорят, Драконий Мудрец оставил эти слова своим наследникам, прежде чем отправиться в последнее путешествие вместе с Тремя Духовными Драконами, чтобы навеки обрести покой в тех краях.
— Ну вот.
Кайсен поднял голову.
Над блюдами, что казались теплее солнечных лучей, заливающих сад, поднимался лёгкий парок.
— Я одолжила кухню и приготовила кое-что перекусить. Давно не стояла у плиты, пока мы были в пути, но, думаю, есть можно. — Ратель покосилась на служанок и пожала плечами.
Кайсен почувствовал искреннее восхищение.
С детства привыкший к скромной еде, он всегда тяготился роскошными пирами, которые полагались фейквориору.
— Всё, что готовит Ратель, необычайно вкусно, — отозвался Борс.
Муж его сестры, Борс, был человеком заурядным, ничем не примечательным, но его улыбка была невероятно доброй.
Кайсену порой казалось, что именно этой улыбкой, полной сопереживания чужой боли, он и покорил его сестру.
Даже после свадьбы Борс обращался к Ратель уважительно, на «вы», и это почтение согревало душу. Говорили, что Борс был тем самым юношей, который изо всех сил помогал бежавшей из дома сестре.
— Вкутятина!
На руках у зятя сидел племянник.
Малышу было три года. Звали его Радин.
Ратель сказала, что выбрала это имя, соединив первый слог настоящего имени их матери и последний – отца.
Щёки ребёнка горели ярким румянцем.
При первой встрече Радин смотрел на Кайсена застенчиво, но с нескрываемым любопытством.
— Поздоровайся с дядей, — велела Ратель.
Тогда Радин прижал ладошки к животу и отвесил чинный поклон в девяносто градусов.
— Дядяттвуйте.
Увидев это, Кайсен вздрогнул – перед глазами промелькнул образ его самого в детстве.
Мать всегда твердила, что вежливость – это основа человечности, и заставляла его кланяться.
А когда деревенские женщины хвалили его:
— Какой вежливый сын у вас растёт! — Или:
— Ох, надо же, как он уже складно говорит!
Она радовалась этим похвалам куда больше, чем сам Кайсен, и не могла сдержать счастливой улыбки.
И сейчас точно такая же улыбка сияла на лице его сестры.
Интересно, чувствовала ли мама то же самое, глядя на меня тогда?
Когда Радин закончил приветствие и снова поднял свои большие ясные глаза, Кайсен ощутил подступивший к горлу комок – он вдруг понял то, что таилось в сердце матери.
— Вкутно, очень вкутно!
— Хм, и правда замечательно.
Сестра наблюдала за ним.
Это была простая еда: яичница, поджаристый бекон и немного латука между двумя ломтиками хлеба.
Но в ней чувствовался вкус родного дома, который теперь невозможно было даже вообразить.
Вкус тех дней, когда отец и мать были живы, когда они все вместе смеялись и болтали на холме с видом на море.
Тот холм был усыпан цветами азалии. Казалось, даже их аромат пропитал этот завтрак.
Самое обычное блюдо.
Не изысканный деликатес, а простая пища, которую можно встретить где угодно.
Но как этот простой вкус мог воскресить в памяти целую палитру чувств и запахов из прошлого?
Может, потому, что в лицах членов семьи его сестры то и дело проступали черты той повседневности, которую уже не вернуть?
— Кай, попробуй и это тоже.
— Не хочу. Это невкусно.
— Ой, посмотрите на него! Ничего-то ты не понимаешь. У мамы нет невкусной еды. Эти жареные баклажаны – один из моих коронных рецептов.
— Да невкусно же! Папа, скажи ей, мама опять за своё!
— Ну-ну, не спорь, просто попробуй.
Вместе со слезами пришёл внезапный приступ кашля.
Еда, которую он молча жевал, пошла не в то горло, дыхание перехватило, его начало тошнить.
Сестра в панике звала на помощь, зять хлопал его по спине, умоляя дышать.
В этот момент Радин, чьё личико было перемазано жиром и крошками, смотрел на него. Малыш испугался?
Его взгляд, прикованный к Кайсену, был полон тревоги, в глазах блестели слёзы.
— Кай, иди сюда.
Перед глазами всплыло плечо матери с глубокой, страшной раной от топора. Тот день, когда она умирала.
Лезвие топора Валкаро вошло до самого сердца, а когда он выдернул его, хлынул кровавый фонтан.
Неужели он сам, маленький, смотрел на умирающую мать точно такими же глазами?
— У мамы осталось совсем мало времени.
Воздуха… не хватало воздуха.
Неужели тело и душа снова желали лишь одного – умереть в тот самый миг?
Сквозь удушье сознание начало меркнуть и снова провалилось в бездонную пучину тьмы.
«…»
Издалека наблюдая за происходящим глазами дракона, Акилея Алое Пламя печально сомкнула веки.
«Встреться со своей болью. Ты должен встретиться лицом к лицу с той болью, от которой вынужден был отвернуться в тот день».
Эта боль – и есть ты сам.
Отвернуться от неё – значит отречься от самого себя.
Пока душа не сгнила окончательно в этом отрицании, ты обязан принять страдания своего детства.
«Тот, кто не способен увидеть собственную рану, не увидит и чужую».
А если не видишь…
То не познаешь горечи другого, не сможешь обнять его, помочь подняться или подставить плечо.
Залечить чужую рану силой, превзошедшей твою собственную боль, – в этом и заключается любовь.
Без этой любви…
Если в сердце нет любви…
То даже обладая мощью ангела, рассекающего небеса, или силой бога, раздвигающего моря, тебе не стать настоящим героем.
«Потому это – твой первый шаг к перерождению в истинного героя. Вырви этот шип, сын Раминеи».
Срок судьбы, путь героя, сердце героя (3)
Кайсен проснулся от чьего-то присутствия.
Наступал предрассветный час, когда полная луна уже клонилась к закату. Даже ночные птицы смолкли, и мир погрузился в глубокую тишину.
На лбу чувствовалась влага.
Холод воды и тяжесть полотенца забирали лишний жар.
Сестра «как нечто само собой разумеющееся» спала у изголовья, положив голову на руки. Рядом стояло ведро с холодной водой.
Глядя на эту привычную, обыденную картину, он на миг усомнился – не сон ли это?
Борс, поправлявший одеяло на плечах жены, виновато склонил голову.
— Простите, что разбудил.
Кайсен покачал головой.
Радин, который, видимо, во что бы то ни стало хотел быть рядом с мамой, дремал тут же, в такой же позе, как и Ратель.
Вид этой повседневной жизни, которую, казалось, невозможно вернуть, теперь словно воплотился в сестре и племяннике. Сердце Кайсена болезненно сжалось.
— У-у-ун…
Он легонько ткнул пальцем в щёку племянника. Когда-то сестра часто так подшучивала над ним.
— Дядя, вы протнулить…
Малыш на миг приоткрыл заспанные глаза, пробормотал что-то и снова провалился в сон. Точь-в-точь как Кайсен в детстве.
Когда зять вышел, в спальне снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Этот безмолвный узор проникал в самую глубь души.
С тех пор как они встретились, сестра не спрашивала о смерти матери, а Кайсен не заговаривал об этом сам.
Она не расспрашивала о том, что произошло с того рокового дня до сегодняшнего момента.
Почему?
Может, потому, что печать скорби на его лице была слишком глубокой, и она просто видела её?
Так же, как мать понимала чувства своих детей по одному лишь взгляду.
— В Красных горах я встретил друзей. Они такие же фейквориоры, как и я. Их зовут Исла и Сейра…
Она не спрашивала.
Она не спрашивала, но ему хотелось говорить.
Казалось, если не выплеснуть это наружу, оно раздуется и разорвёт его изнутри. И он начал выталкивать слова сквозь зубы, избавляясь от теней прошлого.
— Меня зачислили в Орден Железного Креста… Это был хороший отряд. Достойные люди. А те герои – Роберис, Тваль, Мерн и Алидона – они были по-настоящему великими…
— …
— До этого я был в Корпусе Белой Кости под началом наставницы Камиллы. Знаешь? Оказывается, она была ученицей нашей мамы. Почитала её как родную мать, хотя характер у неё был совсем другой…
«Она тоже теперь мертва…»
Он не смог произнести это вслух.
Видимо, в сердце всё ещё жило нежелание принимать реальность смерти.
— Люди говорят, что я одержим. Будто я убиваю врагов, как безумец. Сначала меня звали Истребителем Уруков, потом дошло до Истребителя Демонов. Не знаю, как меня называют сейчас. Может, Цареубийцей?
Слова, брошенные в тишину, словно вытягивали что-то наружу. Что-то, что он долго прятал глубоко внутри.
— Но я никогда не был одержим. И мне никогда не доставляло удовольствия махать мечом. Ни в Железном Кресте, ни в Белой Кости. Каждый миг был для меня лишь мучением.
Лунный свет залил сад за окном, и в этом сиянии Золотой сад казался серебряным.
Ветер колыхал цветы, принося аромат роз.
И нечто более острое и древнее, чем шипы этих роз, начало проступать в его горькой исповеди.
— Я жил лишь одной мыслью – убивать уруков. Убить всех до единого, кто довел маму до такой смерти. Я только об этом и думал.
Всю жизнь его сердце кровоточило, израненное этими шипами.
Раны не заживали, превращаясь внутри в целую реку крови.
Всю жизнь эта кровь подступала к самому горлу, мешая дышать, и каждый миг казался отчаянной попыткой не утонуть.
— Только после последних событий я понял, что всё было совсем не так.
Нет.
Он знал это с самого начала.
— Ты ведь тоже знала ответ, поэтому и молчала? Боялась, что это прозвучит как упрёк.
В тот день…
Нет…
В тот миг, когда мама умирала с улыбкой на губах, он уже знал это лучше всех.
— Сестра… почему… почему ты не спрашиваешь? Почему не проклинаешь меня? Почему не ругаешь, не даёшь подзатыльник, как раньше?!
В тишине предрассветного часа скрытый шип наконец обнажился.
— Ведь ты же знаешь!
Этот шип.
Он готов был прорвать грудную клетку.
Кайсен судорожно схватился за грудь, задыхаясь от боли.
— Что тогда, в тот день… мама… мама погибла… не из-за уруков…
Кровавый поток чувств, заполнивший его до краёв.
Он наконец рвался наружу, не давая вздохнуть.
— Ты ведь знаешь!
Он и сам знал. Всегда знал.
Но смотреть правде в глаза было слишком страшно, а принять её – непосильно тяжело.
— В тот день маму убили не уруки, а!
У него не хватало мужества возненавидеть самого себя.
Не хватало смелости убить себя.
Поэтому он просто искал тех, на кого можно было перенести эту ненависть, тех, кого можно было убить вместо себя. Поэтому он и не мог сразить «себя маленького» в своём внутреннем мире.
— Мама не смогла уйти только из-за!
Он хотел кричать.
Хотел выть во весь голос.
Но горечь сжалась в тугой комок, перекрыв дыхание, и слова оборвались на самом кончике языка.
— Твоей вины в этом нет.
Мать, которая улыбалась, умирая.
И сестра, чьё лицо было точной копией материнского, смотрела ему прямо в глаза.
— Твоей вины в этом нет.
С тем же лицом.
С тем же грузом жизненного опыта.
Сестра, которая, как и мать, встретила суженого и родила ребёнка.
— Если бы не ты, я бы сама выскочила туда. Понимаешь? Почему ты винишь себя? Здесь нет ни капли, ни единой капли твоей вины.
«Мама, почему вы улыбались в свой смертный час?»
«Чтобы сказать мне это?»
«Неужели ради этого вы улыбались сыну до самого последнего вздоха?»
— Никто так не думал. Ни отец, ни я, ни мама.
Вопрос, на который он никогда не надеялся получить ответ.
Ответ на него.
Звучал прямо сейчас, перед ним.
— Поэтому я тебя и не ругаю. Вот почему. Так что не плачь. Тебе не за что просить прощения. Понимаешь?
Ратель протянула руки и обняла брата.
Тело сестры, только что пробудившейся ото сна, было тёплым. От него исходило то же тепло, что и от тела матери, умиравшей на плече своего сына.
Кайсен вспомнил звёзды, что весело мерцали в небе в час её смерти, и себя, рыдающего над ней.
— Ну и ну, и как тебе только в голову пришли такие глупости…
Голос сестры сорвался на плач.
Она рыдала, содрогаясь всем телом.
— Кай.
Через сестру, говорившую лицом и голосом матери.
Слова, которые мать не успела произнести, проникали в воспоминания его детства.
Тогда, в тот самый день, когда не было времени даже на пару фраз, когда она могла лишь улыбаться.
— Твоей вины в этом нет.
Мир перед глазами расплылся.
Дрожащий голос сорвался в крик. Он рыдал точно так же, как в день смерти матери.
Потому что осознал: мама улыбалась тогда именно для того, чтобы сказать это.
— Слышишь?
Он не мог простить самого себя.
Он не мог убить себя, но чувствовал, что должен убить кого-то другого, чтобы иметь право жить в этом мире.
Его душа, всю жизнь искавшая врага, чтобы излить на него свой гнев.
— Поэтому не плачь.
Его душа, медленно тонувшая в море крови, в мире бесконечных сражений.
— Моё самое бесценное сокровище в мире.
Через сестру.
В тот день, когда он снова встретил мать.
В тот самый миг он, возможно, и обрёл спасение.
http://tl.rulate.ru/book/131981/9868857
Готово:
