— Сэцунен, воздвигни световую завесу, — произнесла Акилея.
— Потребуется не меньше пяти слоев.
Рыжеволосая красавица Акилея Алое Пламя, чей облик напоминал яростный огонь, сжала кулаки.
Левой рукой, объятой пламенем, она придерживала бок.
Там под кожей извивалась и пульсировала Бездна – след от раны, что непрестанно пожирала ее изнутри.
— Сестра Аки, неужели нет иного пути? Его сердце может не выдержать… оно просто разобьется…
Черви Бездны сгорали в ее ослепительном пламени, но это была Бездна короля.
А значит – бессмертная.
Сколько ни жги, она возрождается вновь.
Прямо как сейчас, в теле юного фейквориора, рухнувшего на пол тренировочного зала.
— Сэцунен, ты когда-нибудь читала его сердце? Там нет ничего, кроме лютой ненависти к самому себе.
— …!
— Разве может тот, кто не принимает себя, оберегать других и вести их за собой по пути героя?
Ее голос дрогнул.
Была ли тому причиной боль от Бездны, терзающей плоть?
Или же это была душевная мука при воспоминании о брате, который по собственной воле прошел до конца путь долга и чести?
— Мир? Мир-Мир-Мир?
— Мое имя – Мирнгадия, что означает «мудрость». Сокращение «Мир» крайне неуместно.
— Мир-Мир-Мир-Мир-Мир?
…?
В детстве, когда они втроем были рядом с Драконьим Мудрецом, их всегда сопровождал беззаботный смех.
В этом смехе трое детей следовали за Мудрецом, изучая мир, с любопытством взирая на горы, реки и моря.
В пути Драконий Мудрец рассказывал им истории, вплетенные в эти чудеса.
Он дарил свет всем встречным, стараясь показать детям, как расцветают улыбки на лицах тех, кто прежде стонал от боли.
Когда дети в недоумении склоняли головы, не понимая смысла этих улыбок, Мудрец внезапно заливался громким смехом.
— Сам не знаю, чему я пытаюсь вас научить. Мне достаточно просто видеть вас счастливыми…
В воспоминаниях Драконий Мудрец всегда улыбался, и в этой улыбке светились и они сами.
Этот смех, если подумать сейчас, наверняка и был самим светом.
А если смех – это свет, то был ли сам Мудрец великой горой, защищавшей этот свет от ветров мира?
В тени этой горы свет мог гореть ярко, затухать и разгораться вновь, не ведая тревог о будущем.
Возможно.
Нет, наверняка.
Именно в этом и заключалось чувство защищенности рядом с родителем.
— Родительское тепло – это счастье, которого заслуживает каждое живое существо, обреченное на смерть в этом мире, — сказала однажды Лазурное Небо Мирнгадия.
— Но сейчас у этого мира нет отца, а те, кто живет в нем, привыкли к сиротству или потере…
Когда Мирнгадия говорила это Акилее, на ее лице лежала тень безмолвной печали.
— Память о днях, проведенных с родителями, — это земной рай, дающий силы жить. Но эти люди лишены надежды и просто доживают свой век в этом безнадежном мире… Как нам унять их одинокую скорбь?
— Мир, разве это под силу нам одним?
— Отец мог. И он это сделал.
Умирая от старости на поле, залитом закатным светом, Драконий Мудрец произнес:
— Я не могу уйти спокойно, зная, что оставляю вас одних.
Тогда юная Мирнгадия ответила:
— Отец, я разнесу по этому миру свет, что получила от тебя.
— …
— Мы встретимся вновь в небесных чертогах, когда я стану сыном, которым ты сможешь гордиться.
Мудрец не услышал последних слов, но для Мирнгадии они стали ориентиром на всю жизнь.
— Я дала обет, но жизнь моя полна лишь постыдных деяний, — сокрушалась она.
Лазурное Небо Мирнгадия с самого детства была необычайно одаренной: говорят, она начала читать книги в день своего рождения.
Она читала, копила знания и мудрость, стремясь утвердить человечность превыше всего.
Ради созидания этого мира ее брат ввязался в ту же битву, что и отец, и погиб раньше своих сестер.
Он ушел первым, исполнив свое предназначение, и покинул этот мир.
— Авва Отче, направь меня на моем последнем пути.
Таковы были его последние слова.
Цветы, что цвели в сумерках на поле в день смерти отца, вновь предстали перед мысленным взором Акилеи. И голос брата, произносящий эти слова с тихой, белоснежной улыбкой.
Скорби некуда было деться, и она застилала глаза густым туманом слез.
«Значит, сейчас ты там, в далекой вышине, в объятиях отца…?»
В этот миг вихрь Бездны, вырвавшийся из груди Кайсена, окутал его тело, порождая мощную волну силы.
Началось.
Внутренняя борьба с Бездной, шепчущей в самых сокровенных глубинах сердца.
— Сэцунен, удача этого мальчика в том, что он наделен величайшим талантом в истории. Еще не став взрослым, он уже достиг вершин мастерства.
— Да…
— И этот же талант – его проклятие.
— Почему?
— Потому что он обрел силу героя прежде, чем опыт успел закалить его сердце, прежде чем он созрел и стал мужчиной.
Но такого нельзя назвать истинным героем. Он не может нести свет миру.
Прямо сейчас, в этом состоянии.
Стадия «блуждающей души», когда скверна Бездны расползается по всему телу и зловещая природа начинает управлять плотью.
Арадамантель закричал, поддавшись влиянию тьмы, и вылетел из его рук.
Юный фейквориор, чьи глаза источали темно-синее сияние, в упор уставился на Акилею.
— Сейчас он не более чем мечник в шкуре героя…
Так страшно сломленный.
Несущий не свет.
А тьму, которой он сам же и будет пожран.
— По сути, он сейчас – фальшивый герой.
Сама «воля», за которую он ухватился, впервые взяв в руки меч, была фальшивой.
Воля – это светильник.
И раз светильник поддельный, он так мучительно мечется во тьме своего пути.
— Поэтому эта битва – первый шаг, который он должен сделать, чтобы найти истинный свет в своем сердце.
— Сестра, Кайсен и так шел по этому пути все это время…
— Нет. Его всегда гнали в спину ненависть, гнев и инерция. Так этот путь до конца не пройти. Он снова сломается.
— Что же делать?
— Он должен стать честным с самим собой.
С того самого момента, как он сделал первый шаг в качестве героя, все пошло наперекосяк.
Причина этого разлада – клин, вбитый глубоко в его грудь…
Он не хотел видеть этот клин, не мог признать его существование, а потому до сих пор не вытащил.
Этот клин – его собственное истинное сердце.
«В таком юном возрасте это неудивительно, и все же…»
Ты должен открыть глаза, Кайсен.
Встреться с этим клином лицом к лицу и вырви его. Прежде чем сердце, пронзенное им, окончательно сгниет.
Для этого я и столкнула тебя с самим собой. Чтобы ты узрел свою правду.
Акилея глубоко вздохнула.
Пламя, оберегавшее ее тело, вспыхнуло с запредельной, яростной силой.
— Учитывая мое состояние и то, что ты тоже носишь в себе силу Безумного Дракона, сдерживаться будет трудно.
Срок судьбы, путь героя, сердце героя (2)
— Чего ты ждешь? Скорее, отомсти за мать, — произнес «я».
Я почувствовал, как дыхание замерло.
Весь мой внутренний мир заполнили призрачные картины воспоминаний.
— Будешь и дальше стоять как истукан – умрешь.
«Я» бросился в атаку, обнажив старое нодати, но Арадамантель так и не вышел из ножен.
— Ха-ха-ха! Что ты творишь?! Это же так просто!
Все из-за шепота весны.
Шелест травы, стрекот насекомых, гул ветра, проносящегося по лугам.
В детстве я часто засыпал в густой, мягкой траве. Теплое дыхание земли всегда будило меня.
— Кай, ты проснулся?
— Ах ты, сорванец. Опять здесь заснул?
Обычно домой меня несла на спине мама, иногда – сестра.
Мне так нравилось это чувство – когда кто-то несет тебя домой.
Холм с видом на море, закат, окрашивающий водную гладь в багрянец, мамино напевание под нос, ворчание сестры.
— Ха-ха, ты ведь и сам знаешь!
В самую гущу этих прекрасных звуков.
Врывается скрежет разрываемой плоти.
По всем картинам памяти ползут трещины, мелодия воспоминаний превращается в жуткий шум.
— Что всё это разрушил ты сам!
Нет, нет.
Не я. Я этого не делал.
Даже когда мне отсекли правую руку, когда перерезали сухожилия на ногах и я жалко рухнул на землю, я не чувствовал в себе сил бороться.
【Вулканический пепел, застилающий небо.】
【Сверкнувшее лезвие топора.】
【Крик: «Мама!»】
【Тяжесть смерти, обрушившаяся на тело матери.】
【Кай, подойди ко мне… У мамы почти не осталось времени…】
Сознание рушится.
Осознание того далекого дня, которое я пытался забыть и похоронить, захлестнуло меня подобно цунами.
Я знаю.
Я тоже.
На самом деле.
Кто мой истинный враг.
Да.
В глубине души я знал.
Но признать это…
Никак, никак не мог…
【Мама, вся в крови, улыба】【ется】【улыба】【ется】【улыба】【ется…】
Этот вопрос мучил меня всю жизнь.
Мама, почему вы тогда улыбались? Как, ну как вы могли улыбаться в такой момент?!
Зачем?!
Но того, кто мог бы ответить, больше не было. Теперь… когда я звал: «Мама»… никто не откликался с ласковой улыбкой…
* * *
Мне снился сон.
Тот весенний день, бескрайнее поле ковыля у самого моря, и мы с мамой едим сэндвичи.
Рядом отец, сестра, и Камилла тоже здесь.
* * *
Когда сознание вернулось, я снова лежал в палате.
У дверей, прислонившись к косяку, стояла Акилея. От нее исходил уютный аромат горящих зимних дров.
Чтобы просто разомкнуть губы, потребовалось неимоверное усилие.
— Ваше превосходительство, пока я… валяюсь здесь, мое время… стремится к нулю…
«…»
— Пожалуйста, отпустите меня… Я не такая, как вы… Я не могу сдерживать Бездну внутри себя…
Сколько бы я ни пытался, у меня не получается.
Боль при каждом возвращении к тем воспоминаниям, к тому осознанию – она невыносима.
Уж лучше умереть, чем снова столкнуться с этим…
— У мамочки рука лечебная. Ну же, всё будет хорошо, всё пройдет.
Внезапно в запредельном жаре Акилеи мне почудилось мамино тепло.
Стоило мне чуть приболеть.
Стоило почувствовать себя неважно.
Она не отходила ни на шаг, крепко сжимая мою руку… Как бы я хотел встретить её снова.
Как бы, боже, как бы я этого хотел…
Я думал об этом счастье, которого мне никогда не суждено познать, и мои губы сами собой зашептали, выдавая сокровенное:
— Почему именно я? Почему это случилось со мной…?
Я никогда в жизни не желал этой силы. Ни до того, как узнал, что цена её – гибель всей семьи, ни после.
И на этот вопрос, заданный в пустоту, пришел ответ.
«За долгие годы жизни я пришла к одной мысли. Боги дают испытания, соразмерные силе, тем, кого они считают достойными этой силы».
— Испытания…?
«Испытание, призванное проверить, сможет ли человек использовать эту силу во благо».
— Если ценой этой силы… должны быть такие испытания… то мне она не нужна! Даром не нужна! Я никогда её не хотел…
Если бы пламя могло выражать скорбь, оно выглядело бы именно так. Акилея посмотрела на Кайсена с отрешенной улыбкой.
«Ты хочешь сказать, что ропщешь на богов за то, что родился сыном Ламинеи?»
— Что?
«И эта сила, и эта трагедия – всё потому, что твоей матерью была Ламинеа. Если бы ты мог родиться заново, ты бы пожелал иную мать?»
О чем она говорит?
Я не понимал, но в то же время понимал слишком хорошо, чтобы ответить.
Хотелось лишь кричать, как капризный ребенок: «Да что вы вообще об этом знаете?!»
«Я всё прекрасно понимаю, Кайсен».
И тогда печаль, копившаяся веками подобно пластам земли, просочилась сквозь дрожь пламени.
«Моя мать умерла прямо перед моим рождением. Её убил древний аристократ. Говорят, она так хотела увидеть меня, но этой мечте не суждено было сбыться».
— …!
«Но именно благодаря этому я встретила отца – Драконьего Мудреца, его друзей и своих братьев и сестер. Поэтому, даже если бы я могла начать жизнь сначала, я бы не стала менять свою судьбу».
Почему же так?
Когда Акилея говорила это, в её теплом и манящем пламени начали проступать образы и моей жизни.
При слове «отец» в памяти всплыла Камилла, при слове «друзья», – Йохан, Джин Длинное Ружье и медведь Эльторам.
Когда она сказала, что встретила сестер и братьев, перед глазами встали погибшие Сейра, Исла, Роберис и все воины Железного Креста.
«Кайсен, твоя жизнь была чередой трагедий. Но узы, что ты обрел среди этого горя… Разве и они были трагедией?»
Двигаться было невыносимо больно, но слезы нескончаемым потоком катились из глаз, пропитывая подушку.
— …Нет.
«Так будь же честен с собой. Чего ты хочешь на самом деле? Просто умереть с этой болью в груди? Прямо сейчас?»
Я задумался.
Зная, что это желание – лишь пустой звук, который не услышит ни один бог, я просто позволил себе подумать об этом. Просто произнес вслух.
— Хотя бы один раз…
Пусть даже я потеряю всё, что обрел до сих пор.
Один раз.
Всего один-единственный раз.
— …Мама, я хочу снова увидеть маму.
Ах, вот оно… моё самое заветное желание…
Слёзы того маленького «меня», запертого по ту сторону жизни, которую я сам себе навязал – жизнь, где нужно лишь рубить и убивать…
Да, эти слова – моя истина, которую я всю жизнь прятал под личиной фейквориора…
«Хорошо. И что бы ты сделал, встретив её?»
«Я бы попросил прощения. Упал бы на колени и молил о пощаде. За всё то неуважение, что проявлял к ней раньше. И за всё… что случилось в тот самый день».
«Вот как?»
Я ничего не ответил, лишь рыдал, но Акилея кивнула с той самой материнской улыбкой.
«Хорошо, я поняла».
* * *
С того дня прошло немало времени.
Кажется, я еще раз погружался во внутреннюю битву, но и в тот раз успеха не добился.
Когда я снова провалился в забытье, на грани пробуждения мне приснился сон.
Может, это был сон о возвращении матери?
Среди кошмара, невыносимо мучительного кошмара, я услышал: «Скрежет-скрежет-скрежет» – и открыл глаза…
Но это не был звук Бездны, насилующей душу. Это был куда более знакомый, живой звук. Звук срезаемой яблочной кожуры.
Мама сидела у изголовья и чистила яблоко. Когда наши взгляды встретились, я издал пустой, хриплый смешок.
«Опять этот сон».
Сейчас она широко улыбнется.
Скажет: «Кай, ты проснулся…»
А потом я проснусь на самом деле.
— Я так переживала, пока шла сюда. Вдруг это другой человек? Я так молилась ночами… Вдруг это просто совпадение?
Но мама во сне не улыбалась. Она снова опустила взгляд на яблоко и заговорила бесстрастным тоном.
— Конечно, людей с таким странным именем немного, но мало ли. Бывают же случайности. Да и мальчики растут быстро, вдруг я бы тебя не узнала.
О чем она говорит?
Разве было такое в моей памяти?
Говорят, сны строятся на фундаменте воспоминаний, но я не помнил, чтобы мама когда-либо говорила подобное.
И что-то было не так.
В отличие от мамы из моих воспоминаний, эта женщина выглядела моложе, и глаза её не светились золотом дракона.
Черные волосы и красные глаза.
Тот цвет, что был у меня до того, как я стал героем, и который, должно быть, когда-то был и у моей матери.
— Но когда я пришла, поняла, что все тревоги были напрасны. Абсолютно.
Какое-то чувство, заставившее всё внутри содрогнуться, жаркой волной поднималось из груди.
— Ты так вытянулся.
В этом чувстве.
Я услышал, как кто-то затаенно и горько всхлипывает.
Этим кем-то был я сам.
— Но спишь ты точь-в-точь как в младенчестве…
Это чувство.
Его невозможно описать словами, корень которых – в ожидании, тоске или жажде.
— Ну…
Горло перехватывало от рыданий, слово никак не желало выходить наружу.
Насилу.
Великим трудом я вытолкнул на кончик языка то, что, как я был уверен, никогда больше не произнесу.
— …Ну…
До самого последнего мига.
Не веря до конца.
Боясь, что, стоит мне это произнести, и мир рассыплется как сон, я медлил, пока очертания реальности не начали расплываться в тумане.
— …Сестренка?
Женщина с обликом покойной матери.
С голосом покойной матери. Она положила яблоко на тарелку.
Она всегда мастерски чистила фрукты, но это яблоко было обрезано кое-как, а её пальцы дрожали так, словно готовы были сломаться.
И когда она наконец повернула голову, её лицо, искаженное плачем, встретилось с моим.
— Ну конечно, я твоя сестра… Глупый, у тебя что, есть другая…?
http://tl.rulate.ru/book/131981/9868856
Готово:
