“Когда я впервые прочитал эту историю, я был очень тронут и очень опечален. Это была тихая и спокойная печаль, как будто смотришь на «Впечатление. Восход солнца» Моне. Если отбросить название, то это просто солнце, ярко-красное, висящее над приливной волной в порту. Туманная дымка полна отчужденности, словно свет растворяется в воздухе…”
“Когда я впервые увидел эту картину, я не знал ее происхождения. Я не знал, это восход или закат, я не знал, когда эти переменчивые цвета исчезнут.”
Гу Вэйцзин стоял у костра.
“Позже учитель сказал мне, что эта картина называется «Впечатление. Восход солнца», и тогда мое внутреннее состояние в одно мгновение успокоилось.”
Лю Цзымин слушал рассказ Гу Вэйцзина.
Он был самым широким в своих интересах среди старших братьев и сестер.
Учитель Цао Сюань в детстве какое-то время жил в дзенском монастыре в Цзяннане, и Лю Цзымин вспомнил известную историю из буддийских писаний, которую он когда-то читал.
В эпоху Тан был корейский монах, который дал себе клятву отправиться в Восточную Землю, в Тан, чтобы изучать буддийский закон.
Монах путешествовал ночью и почувствовал жажду. Он нашел пруд в пустыне, отдохнул и напился. Вода оказалась сладкой и утолила жажду. Когда же наступил рассвет и засияло солнце, корейский монах с ужасом увидел в пруду мертвый, разлагающийся череп.
Он почувствовал, как все тело задрожало, и вспомнил воду, которую пил вчера.
Монах не мог остановиться на рвоте.
Лю Цзымин смутно почувствовал, что эта восточная история и история, которую рассказывает Гу Вэйцзин, имеют некоторое сходство.
Импрессионизм стремится к выражению субъективных эмоций.
Художник запечатлел свои эмоции в тот момент на холсте, и когда зритель смотрит на картину, его собственные чувства сталкиваются с чувствами художника, создавая совершенно разные впечатления.
Если бы Клод Моне назвал свой новаторский шедевр импрессионизма «Закат. Впечатление».
Всего лишь одно слово разницы.
Изменчивые тени и свет, застывшие на холсте, могли бы иметь совершенно иное значение.
“Когда я рисую, ты чувствуешь, что полностью погружен в холст перед собой, в каждый час, в каждую минуту, в каждую секунду, ты рожден для этого, ты существуешь для этого, и если понадобится, ты можешь умереть за это…”
Гу Вэйцзин скрестил руки.
“Я верю, что главный герой «Истории любви», когда рассказывал перед камерой эту прекрасную и печальную историю любви, чувствовал то же самое.”
“Это была его идеальная любовь, это была его идеальная жизнь.”
“Он и отдает, и получает.”
“Он был богатым наследником из высшего общества, он ездил на учебу на спортивном автомобиле Alfa Romeo, собранном вручную итальянскими инженерами. Его фамилия означала огромное богатство, в Гарвардском университете есть несколько зданий, названных в честь его семьи. А заведующий кафедрой искал с ним беседы, угождал ему, льстил ему, надеясь, что он сможет убедить своего отца пожертвовать еще одно здание для юридического факультета Гарварда.”
“Когда он нашел того, кто ему действительно подходит, своего идеального мужчину. Он отказался от всего этого. Он порвал с отцом и переехал из семейного поместья. Он с женой переехал в небольшую квартиру, и у них даже не хватило денег на оплату обучения в Гарварде. А его жена отказалась от своей мечты, она отказалась от возможности стать ученицей известного художника и устроилась на работу учительницей музыки в частную школу, чтобы усердно работать и оплачивать учебу мужа.”
“«Дары магов».”
Журналист, сидевший в зале, спокойно сказал:
“Муж продал свои часы, чтобы купить жене расческу. Жена продала свои волосы, чтобы купить мужу золотую цепочку для часов. Классика есть классика, но таких историй рассказано слишком много. Все сюжеты этого фильма банальны, в них почти нет новизны, Гу, ты так не думаешь?”
Гу Вэйцзин молчал несколько секунд.
“Я думаю, это изысканно.”
Он ответил.
“Что ты имеешь в виду?” — спросил журналист.
Гу Вэйцзин не знал, как ответить.
“Это не жизнь, это тщательно продуманный спектакль”, — подумала Илена, подменяя слова Гу Вэйцзина.
Один из судей премии Лоуренса сказал Анне, что все западные актеры должны учиться играть Шекспира.
Потому что в каждом успешном голливудском фильме скрывается история в стиле Шекспира.
Освоив игру в шекспировских пьесах,
ты овладеешь всем голливудским способом игры.
Это утверждение, конечно, несколько поспешно. И связано с тем, что этот судья был англичанином, считал, что они играют на более высоком уровне, чем их американские кузены, и с тем, что голливудская киноиндустрия, безусловно, имеет свои достоинства, но когда дело доходит до художественного уровня, это не так. Также известно, что сэр Оливер Лоуренс был самым успешным Гамлетом в британской истории, и премия Лоуренса хорошо известна своей склонностью к актерам, играющим Шекспира.
Возможно, в этом есть и доля правды.
Режиссер Коппола, тщательно прочитав сценарий «Крестного отца», удалил многие сюжетные линии, чтобы для Майкла Корлеоне выстроить историю о мести принца.
А «История любви»?
Ее основная линия, несомненно, взята из «Ромео и Джульетты».
В первой сцене Ромео и Джульетта встречаются на балу и с первого взгляда без каких-либо препятствий и барьеров влюбляются друг в друга, веря, что друг в друге они нашли свою истинную любовь.
Всегда сладко улыбаются вместе.
Всегда вместе противостоять сопротивлению со стороны семьи.
А в последней сцене.
Прежде чем кровавый занавес сойдется с обеих сторон, они оба умрут, и все это, кажется, тщательно спланировано.
Наверное, —
Это и есть изысканность, о которой говорил Гу Вэйцзин.
Они любят друг друга, как чистый, безупречный кристалл.
“Я верю, что когда главный герой рассказывает свою историю любви перед камерой, он словно описывает прозрачную стеклянную бусину”, —
сказал Гу Вэйцзин.
“Я верю, что даже зная такой финал, зная, что его жена умрет, он ни о чем не жалеет в своих чувствах. Когда его жена умирает, она говорит ему: эй, Оливер —”
“Оливер Барретт IV.”
“Пусть Париж катится к черту. Что такое Париж?”
“Что такое Париж?”
Илена про себя повторяла эту фразу.
Кто-то считает Париж городом искусств, городом богатства и мечты, сердцем Европы. Конечно, Илена с этим не согласна. Из-за традиционного чувства чести, которое исповедует семья Илены, она настаивает на том, что Вена — настоящий город искусств, сердце Европы.
Кто-то говорит, что «Париж стоит мессы» (примечание).
И снова, из-за традиционного чувства чести, которое должна поддерживать семья Илены, Анна не стала высказывать резких суждений по этому поводу.
(Примечание: исторический анекдот. Французский король Генрих IV когда-то считался одним из лидеров протестантов, но когда у него появилась возможность получить весь Париж и стать королем Франции, он подумал и произнес эту классическую фразу в европейской истории, а затем ради Парижа обратился в католицизм.)
Неоспоримо.
Париж и Вена, кто из них важнее для европейской истории искусств, об этом можно спорить еще сто лет.
Но Париж действительно был и остается европейской столицей моды, местом, о котором мечтают западные художники.
Даже такая язвительная Илена не станет это отрицать.
Там Лувр, импрессионизм, Пикассо, и почти вся европейская история живописи.
Даже ее Кала провела там юность, весну за весной.
Она прекрасно понимает смысл этой фразы.
Париж так хорош, так прекрасен, я так долго боролась за возможность побывать в Париже.
Но, пожалуйста, не грусти.
Ты не виноват перед мной.
Умирающая девушка сказала своему мужу: «Пусть Париж катится к черту».
По сравнению с тобой.
Что такое Париж?
Даже если Анна Илена смотрит на эту историю как на тщательно срежиссированный спектакль,
она все равно была немного тронута этой фразой.
Будь то сердце искусства или достойное одной, двух, ста месс, по сравнению с тобой, Париж — ничто.
Я не жалею.
Ты знаешь, что такой сюжет банален, вульгарен, и его писали тысячу раз.
Когда читаешь это…
Все равно чувствуется, будто кинжал вонзился в сердце.
— Я не буду сожалеть, — сказал Гу Вэйцзин. «Я уверен, что в тот момент киногерой Оливер Барретт IV говорил себе то же самое. Вспоминая эту историю, он снова и снова будет говорить себе и жене в своей памяти: — Пусть катится к черту Барретт. Пусть катится к черту Барретт III, Барретт II и Барретт I. Все они — к черту».
— Он почувствует, что по сравнению с его женой, с их любовью, Барретт — ничто. Эти здания Гарварда — ничто, а семейный банк — тем более.
— Если бы в тот момент он мог отдать свою жизнь за жизнь жены, я уверен, он бы сделал это без колебаний.
Так сказал Гу Вэйцзин.
— Если бы он прыгнул в пламя любви, чтобы доказать миру чистоту своей любви, я уверен, он бы сделал это без колебаний.
— Разве такую любовь можно назвать не настоящей?
— Но когда я во второй раз читал эту историю в самолете, летевшем в Сингапур, внезапно мне захотелось рассмеяться.
На лице молодого человека появилась веселая улыбка.
Но в сердце словно проглотил горькую соль.
— Они всегда такие милые, они всегда так хорошо ладят, они всегда работают вместе. Ну, может быть, у них было одно-два спора, но они всегда мирились в тот же день.
— Они полюбили друг друга с первого взгляда, без всяких причин.
— Я снова и снова думаю об этой фразе. Подведение итогов жизни жены Оливером — она любила «Битлз, она любила Баха, Моцарта».
«И меня».
Гу Вэйцзин окинул взглядом собравшихся у костра.
— Я уверен, Оливер тоже любил свою жену.
«Но…»
— Где Моцарт, Бах и «Битлз?»
—
— Как доказать, что любовь действительно существует, и что нам делать после того, как страсть утихнет, чтобы прожить свою долгую жизнь?
— Гу Вэйцзин —
Наступила неловкая пауза.
Если бы это было выступлением в стиле стендап, то результат был бы катастрофическим, то есть шутка упала на землю, но «звука» не последовало.
— А где Бах, Моцарт и «Битлз?»
Гу Вэйцзин не умеет выражать свои мысли.
Поэтому эта фраза прозвучала немного бессвязно, люди сначала не поняли, что он хотел сказать.
Но Илена это поняла.
Разговор в опере, видимо, все еще повлиял на Гу Вэйцзина.
Человек не может жить в воображаемом солнечном свете.
— сказала она.
Тогда,
может ли человек жить в воображаемой «любви»?
— спросил Гу Вэйцзин.
Почему такой ловелас, как Оливер, влюбился в эту девушку с первого взгляда? Только потому, что у нее красивые глаза?
А почему эта девушка влюбилась в Оливера в библиотеке?
Только потому, что Оливер попросил для нее шоколадное мороженое?
В пьесах Шекспира для любви между актером и актрисой не нужно никаких причин, достаточно произнести певучим голосом: «В ее глазах сверкает звездный свет», и Ромео влюбится в Джульетту.
Любовь нерушима.
Обниматься до самой смерти.
В момент смерти они оба твердо верили, что умирают ради любви.
Они готовы умереть ради любви.
Но как насчет самой жизни?
Воспоминания всегда прекрасны, чистый кристалл, как сказал сам Гу Вэйцзин, прозрачная стеклянная бусина.
Положить в сердце.
Спрятать в воспоминаниях.
Она будет отполирована памятью, становясь все более и более кристальной, всегда яркой и новой.
Но что, если поместить это в реальную жизнь? Разве ее повседневные мелочи не покроют его пылью?
В этой совершенной «истории любви», где эгоистичный богач влюбляется в трудолюбивую Золушку, все становится трогательным, и жизнь обретает новое объяснение.
Но.
Единственное, что так и не получило настоящего объяснения, – это само слово «любовь».
— Все причины – любовь, все источники храбрости – любовь. Только сама любовь не нуждается ни в каких причинах, – сказала себе Илена. «Она просто существует, она просто происходит».
— Тогда, является ли такая любовь настоящей любовью?
Это был вопрос, который Гу Вэйцзин задал всем присутствующим гостям.
Любовь.
Или просто еще одна «Царь Эдип»?
Любовь, которая горит в сердцах этих двоих, любовь, ради которой они готовы жить и умирать, – это всего лишь сочетание двух древнегреческих трагических клише: отцеубийства и матереубийства.
Самое радостное и безумное чувство.
Оно происходит из более глубокой и классической трагедии.
— Тогда что делать с Бахом, Моцартом и The Beatles?
Анна услышала в этой неудачной шутке Гу Вэйцзина более глубокий отклик:
— Что, если бы жена Оливера не умерла в 25 лет?
— Что, если бы «Титаник не затонул?»
Смогли бы они дожить до старости?
Это была самая жестокая шутка, которую Илена слышала за последние двадцать с лишним лет.
И вот.
Анна Илена рассмеялась.
http://tl.rulate.ru/book/130667/6569584
Готово:
