Столица Экбатана, подобно возродившемуся базару, начала обретать подобие порядка под лузитанской оккупацией, однако кровь продолжала литься неудержимым потоком.
Город погрузился в хаос, охваченный бунтом гулямов: рабы, сотрудничавшие с лузитанскими захватчиками, естественно, ожидали награды, однако всё по-прежнему оставалось в руках лузитанцев.
«Все сии трофеи надлежит в целости преподнести Его Величеству, благочестивейшему Государю Иннокентию VII, королю Лузитании. Как можем мы оставить их таким отбросам, как вы?»
Некоторое время рабы, торжествуя в сладкой мести, жили на широкую ногу в усадьбах вельмож и богачей. Теперь же лузитанцы положили этому конец, согнав несчастных обратно в те же загоны, где их держали прежде, и вновь заковав в цепи. Любые попытки протеста встречались ударами кнута и проклятиями.
«Глупцы. По какой причине нам, последователям великого Иалдабаофа, делиться плодами победы с презренными язычниками, а уж тем более - с рабами вроде вас? Какая наглость!»
«Но мы не так договаривались! Разве не было обещано, что с падением города рабы обретут свободу?»
«И зачем держать слово, данное язычникам? Станете ли вы честно вести дела со свиньями и коровами?»
Так будущее гулямов было отнято - подобно тому, как когда-то было отнято их прошлое.
Тем, кому удача даровала богатство, такой исход был почти предопределён: шторм, обрушившийся на Парс с северо-западных рубежей Лузитании, оказался неумолимо справедливым и равным ко всем. Те, кто владел многим, потеряли многое. Представители знати, духовенства, аристократии, крупные торговцы - всё великолепие, которое они собрали себе благодаря жестокой, но законной силе, ныне уничтожено жестокостью такого же масштаба. Однако для них эта тёмная, полная ужасов ночь лишь начиналась.
«Смерть! Смерть! Смерть нечестивым еретикам!»
Архиепископ Жан Бодин. Он жаждал крови, как пустыня ливня, и это опьянение поглощало его всё больше.
«Слава Господня сияет ярче с каждой каплей крови язычника. Не знайте милосердия! Ибо каждый живой неверный, который ест свой хлеб, крадёт этот хлеб у истинного последователя Иалдабаофа»
Впрочем, разумеется, отнюдь не все триста тысяч воинов Лузитании были одержимы той же страстью к «изведению неверных», что и архиепископ Бодин. Военные и гражданские властители, принявшие на себя бремя управления, ясно сознавали новую цель: сменить пыл завоевания и разорения на труд устроения и возрождения. К сему и призывал королевский отпрыск Гискар. Да и простые солдаты пресытились к тому часу убийствами и смрадом крови, а кое-кто уже брал взятки, чтобы спасать парсов.
«Этот человек вместе со всей семьёй жаждет принять истинную веру. Быть может, будет милостиво пощадить их, дабы они смогли послужить Господу?»
«Ложь! Они лгут!» - в гневе вскакивал Бодин. - «Нельзя доверять тем, кто ищет милости божьей, не пройдя испытания истинности веры!»
Таков уж был Бодин, и потому его взгляд на парсийскую королеву Тахмину был столь же нетерпим.
«Эта женщина - жена парсского короля Андрагораса. Разве может такая окаянная еретичка познать милость Иалдабаофа? Чего вы ждёте? Тащите её на костёр!»
Под таким натиском со стороны Бодина Иннокентий VII вынужден был всеми силами избегать острых споров, из-за чего вопрос о женитьбе на Тахмине так и остался нерешённым.
«Может быть, даже сам бог сочтёт это неправильным, но важнее убедить сперва архиепископа Бодина, мой дорогой брат.»
Слова королевского принца Гискара были разумны, однако, встретив умоляющий взгляд брата, он лишь отвёл глаза, не желая ввязываться в переговоры с Бодином. Гискар давно тяготился слабостью брата и его привычкой при первой же трудности искать у него помощи. Этот брак был личным выбором Иннокентия. Так пусть он сам с ним и разбирается.
Разумеется, такие мысли Гискара возникали не из братской любви. Он предвидел, что не за горами тот день, когда ненависть его брата к Бодину пересилит его преданность.
Один из огромных дворов дворца, укрытый ковром изразцов, с фонтанами в виде львов, апельсиновыми рощицами и беломраморными павильонами... Место, ещё недавно окрашенное кровью парсийских аристократов и придворных невольников. Теперь кровь смыта, и хотя прежнего сияния уже не достичь, по крайней мере, зрелище перестало быть отвратительным.
Столь тщательная уборка была следствием личного распоряжения короля Иннокентия VII, изданного, видимо, втайне от архиепископа Бодина. Причина крылась в одной из резиденций этого двора, где содержалась под домашним арестом особая узница. Даже под стражей эта язычница жила в роскоши, недоступной иным знатнейшим дамам Лузитании, ибо узницей этой была королева Парса, Тахмина.
Каждый день без исключений Иннокентий VII наведывался в этот флигель, выходивший во двор, - и всё для того, чтобы повидать Тахмину. От Тахмины, скрывавшей лицо под чёрной вуалью, нельзя было добиться ни звука: между тем этот якобы победоносный лузитанский монарх лишь робко осведомлялся, не терпит ли она каких неудобств, и бормотал ещё какую-то бессмыслицу, после чего поспешно ретировался, словно страшась пристального внимания Бодина. Однако когда наступил двенадцатый месяц, Иннокентий VII явился однажды с таким видом, будто ждал похвалы, и грудь его была гордо вздыблена.
«С наступлением нового года Мы будем не Королём, но Императором».
Отныне он переставал быть государем прежних королевств Лузитании, Марьям и Парса, становясь Императором Иннокентием новообразованной Лузитанской Империи. Он больше не был просто «Седьмым» в династии королей одной страны.
«И посему, госпожа Тахмина, не согласишься ли ты, что, как полагают подданные, императору надлежит иметь императрицу? Мы также находим сие правильным.»
Она не ответила.
Какой смысл таило молчание Тахмины, лузитанский король разгадать не сумел. Отказ? Согласие? Или она чего-то ждала? Иннокентий VII не понимал. До сего дня он был простым человеком в простом мире, где добро и зло различались столь же отчётливо, как день и ночь. И лишь теперь, в немолодые уже годы, до него начало медленно доходить смутное понимание: некоторые вещи попросту непостижимы для его ума.
http://tl.rulate.ru/book/123795/5516338
Готово:
