8. Песнь двоих (честность)
Давным-давно жил-был Непродажный Певец.
Однако, Певец задавался вопросом. Что значит непродажный?
Гордый Певец думал, что его песни не для продажи. Во-первых, если измерять всё деньгами, то твой дух очень беден.
Песня – это искусство. Искусство – это поиск и выражение красоты. Красота выше выгоды и потерь, это то, что побуждает людей. Нет, само это побуждение и называют красотой.
Именно благодаря тому, что были тронуты пением Певца и почувствовали красоту, были люди, которые предлагали организовать музыкальную группу, были даже те, кто предлагал провести концерт. А когда настаивали, что это обязательно принесёт деньги, что это золотое яйцо, то Певец удивлённо крутил головой. Деньги, это же не важно. Певец считал, что главное петь песни, от которых цепенеет всё тело, душа соединяется со слушателями и получаешь ощущение слияния. На самом деле, это до невозможного приятно, тот кто не пробовал даже представить себе не может, намного лучше чем секс.
Певец писал песни, пел эти песни, пленил публику, и в окрестностях получил небывалую поддержку. У Певца были друзья в музыкальной группе. Изначально с ними были хорошие отношения, но постепенно они стали натянутыми. Всё потому, что Певец выгонял всех, кто пытался поднять разговор про выручку.
Что Певец, что друзья из музыкальной группы работали до седьмого пота, свободное время посвящали репетициям, а на концертах выкладывались по полной. Ну и хорошо, думал Певец, можно так и продолжать, не петь ради денег. Однако друзья по музыкальной группе похоже думали иначе.
“У нас получится” - настаивали они.
“Если будет продаваться, мы сможем питаться благодаря музыке.”
И тогда можно будет не работать и всё посвятить музыке.
“Послушайте” - Певец предостерёг друзей.
“В таком случае песни и концерты перестанут быть просто песнями и концертами. Зарабатывать так деньги, это то же самое, что работа.”
Но всё равно друзья ответили: “Всё, больше не можем репетировать и работать”.
“Ну, давайте попробуем. Всё хорошо. Один раз можно. У нас должно получиться.”
Наконец Певец сдался.
“Ладно, хорошо. Но взамен, я буду продолжать поступать так как мне хочется. Устраивает?”
“Устраивает!” - хором ответили друзья. Поэтому Певец поступал так как хочет.
К песне Певец относился серьёзно, никогда не допускал халатность. К составлению песни относился не просто с полной отдачей, а даже отчаянно. То, о чём думает, что чувствует, что представляет, честно как есть, Певец превращал в слова песни. Это было беспощадно, а временами жестоко.
Если уж совсем честно, то любимую от чистого сердца женщину не мог описать просто красиво. Бывало, после секса вдруг резко чувствовал отвращение к быстро уснувшей и храпящей женщине. Бывало хотелось ругаться, какую гадость она готовит. А бывало, ночью дрочил, думая о другой женщине. Аа, но если совсем честно, то хочется кричать, не боясь опозориться, что в данный момент люблю тебя больше кого-либо и чего-либо. Не знаю, что будет дальше. Быть может, когда-нибудь выброшу тебя как большой мешок мусора, но сейчас я люблю тебя.
И друзьям из группы говорил без утайки.
“Ну ты лошара. Бросай уже. Почему не можешь сделать как следует? Переродись пару раз. Я тебя конечно люблю, но сейчас хочу прибить. Ты совсем расслабился, ни капли серьёзности. Я прав?”
Певец неоднократно громко ругался.
“Не ради денег. Я занимаюсь музыкой не ради денег. Дерьмо. Если деньги приходят сами, когда мы не требуем, то ладно. Но сами деньги не наша цель. Если хотеть денег и заниматься музыкой ради денег, то это конец. Это уже не песнь. Цена пения и прослушивания - ноль. Ноль. Почему не понимаете? Мы через столько прошли вместе, когда вы стали такими отбросами? Вы намного хуже блевотины. Сейчас я больше люблю мух, копошащихся в говне, нежели вас. Вас сейчас невозможно любить. Думаю, лучше, чтобы вы все прямо сейчас сдохли. Серьёзно.”
Не в силах терпеть, из группы ушёл сперва один, потом второй, и наконец в группе остался один Певец.
Раз Певец один, то это уже нельзя назвать группой. Несмотря на это, Певец продолжал называться группой и со всей серьёзностью изо всех сил писал песни и вложив без остатка душу пел их. Любовь, ненависть, справедливость, несправедливость, правда, вымысел, противоречия во всём мире, факты и ложь, свобода. Без малейшего страха Певец пел об этом прямо в лоб публике.
“Говорят меня все любят.”
Спросил Певец обращаясь к публике.
“Почему? Что во мне хорошего? Потому что хорошо пою? Потому что пишу слова, эхом отдающиеся в груди? Потому что чувствуете, что я говорю то, что вы боитесь сказать? Или думаете, что вы особенные, раз любите таких как я? Но я пою не ради этого, а ради самого себя. Это мои чувства, а не ваши, я и вы совершенно разные, нет практически ничего общего. Говорите обо мне, словно понимаете меня. А я вас совсем не понимаю. Понимать человека, это же так напряжно? Вы настолько серьёзны? Я могу только обещать, что не буду врать вам, и больше ничего. А что вы?”
Кто-то сказал, что Певец, это жертва капитализма, кто-то, что мученик искусства.
Еще кто-то, что Певец, это гипертрофированное эгоистичное детское самосознание, что синий чёрт, притворяющийся революционером, заблуждающийся шут.
И напоследок кто-то предсказывал, что Певец думает, что он гений трагедии, однако раз не вписался в мир, значит никакого таланта нет, может песни и довольно хорошие, но если прямо сейчас исчезнет, то его сразу забудут.
“Хорошо, говорите что-угодно.”
Бросил Певец и сделал ответ критикам в виде песни.
Глаз за глаз, зуб за зуб.
И вообще, тот кто не готов быть побитым, не должен размахивать кулаками. Может они готовы бросать камни издалека, но я не пугало, чтобы молча стоять как вкопанный, я могу кинуть камень в ответ.
Если тебя ударили, ударь в ответ. Таким было убеждение Певца. Не прячь мысли, а вырази словами, Будь откровенным. Слова Певца стали острым клинком, они не могли не ранить людей. Однако, спокойное слово иногда тоже может глубоко ранить, таков человек. Никто не может прожить жизнь без ран и не раня других.
Разве не прекрасна человеческая фигура, которая вся изранена и душой, и телом, и из ран капает кровь, и на пороге смерти от потери крови, он всё равно волочит тяжелые ноги и идёт вперёд и вперёд.
Если не хочешь быть раненным, то можешь повеситься. И тогда больше тебя никто не ранит. Всё равно все когда-нибудь умрут, поэтому что сегодня умереть, что завтра, одинаково. Есть как люди, которые возмущаются, да умирай как захочется, так и есть люди, которые грустят, почему ты умер, но умершему не понять. Если больно, невыносимо больно, нестерпимо, то лучше сбежать. Если кто-то захочет остановить, то невозможно остановить человека, который по-настоящему захочет самостоятельно прервать свою жизнь. Экстренный выход под названием самоубийство всегда рядом с нами, вполне реалистичный выбор. Есть люди, которые говорят, что это величайших грех, но кладя камень вины на могилу погибшего, они всего лишь уменьшают своё негодование, а погибшему от этого не тепло не холодно. Ведь этот человек умер, у него нет ни тени, ни формы.
Певец ни разу не просил не критиковать, не бить, не пинать, не кидать камни.
“Делайте что хотите. Говорите что хотите. Можете бить меня. Можете кусать меня. Если хотите разбить мою голову о скалу, то так и сделайте. Но я тоже буду делать что захочу. Молчать не буду. Будем оба измазаны в крови. Устраивает? Будем квиты.”
От музыкальной группы, в которой был один певец, люди стали отворачиваться один за другим.
Один человек сказал.
“Всё, достал. Рядом с тобой устаёшь.”
Были люди, которые осуждали Певца, говоря, что это просто капризы.
“Да, правильно, я капризный. И что с того?”
“Хорош нагонять красок. Ты всегда остаёшься ребёнком и не меняешься. Ты не взрослеешь. Может хоть немного подумаешь о людях? Хватит, повзрослей уже. Не можешь? Потому что ты тупая сраная шпана. Думаешь, что это круто? Ты сильно заблуждаешься.”
Этот человек с красным лицом некоторое время покричал, а потом куда-то ушёл и больше не возвращался.
Были и люди, которые ушли, сказав Певцу: “С тобой всё кончено”.
“По правде, так думают все. Только ты один не понимаешь.”
К удивлению, Певец как ни в чём не бывало, честно писал песни и со всей душой пел их. Певец ни капельки не изменился. Однако от Певца ушли друзья по музыкальной группе. Они начали видеть корыстные сны, что у нас получится, сможем продать. Люди превозносили их, и они подумали, что могут делать что угодно. И вскоре стали ныть и ругаться, что ожидали совсем другого, что не должно быть так, что есть предел терпению.
Певец также любил многих женщин, но и они тоже ушли.
Сперва, все женщины говорили, что это должно быть судьба, что бы не случилось всегда буду рядом, до самой смерти будем вместе, то есть никогда не расстанутся. Однако, с каких-то пор жалоб стало много. Ты не знаешь, что такое доброта, ты не прав как человек, ты ошибка природы, бракованный, чокнутый грубиян, и наконец, верни время, которое на тебя потратила, ты никудышный, ты альфонс. Говорили очень грубые вещи. И под конец, были женщины, которые слишком сильно бесили, а когда Певец сильно бил их ногами, требовали компенсацию, что поранились, что из носа пошла кровь, что сломал кость.
Была только одна.
Она отличалась от всех остальных.
В день встречи, она сказала Певцу, что не любит его песни.
“Твои песни все напористые, не хватает деликатности. Самоодурманивающие. Нежели импровизированные, а скорее написанные под влиянием момента времени, даже как затычка, ни капли универсальности. Ты настаиваешь, что твои песни искусство, но ты чрезмерно зазнаёшься. С гордостью думаешь, что ты машина мастурбации, показывая какой ты крутой, что можешь без стеснения открыто мастурбировать перед публикой.”
Певец конечно же разозлился. Однако, Певец и правда ценил неповторимость момента, и старался выразить всё как есть, нежели пустить в ход всё мастерство. Хвалил сам себя, что такой честный, какой крутой, что если захотелось подрочить, то дрочит перед людьми. Её указания точны. Бессмысленно злиться.
“Может то, что ты говоришь и правда, но раздражает.” - сказал ей Певец.
“Это называется литературное поведение, оно мне нравится больше, чем твои песни.”
“Не понимаю о чём ты, но теперь хочу тебя трахнуть. Можно?”
“Отличная мысль. Несколько раз без перерыва, займёмся жадным безумным сексом. После чего хочу неспеша наблюдать за тобой. На самом деле, таков мой стиль.”
“Тогда, погнали.”
Так поднялся занавес их отношений. Спорили часто, но в конечном итоге, Певец ни разу не поднял на неё руку. Потому что она заранее сказала Певцу, что если будет бить, то в этот же момент возненавидит и безоговорочно порвёт отношения. Так как она объявила это, то Певец понимал, что она непременно так и сделает.
Она была по настоящему честной. Да такой, что Певец понял, что сам не честен, а лишь сильно пытался быть честным.
Пытаясь быть честным, Певец не мог не упрекать народ. Вы вруны, проводите жизнь, окутанную во враньё. А я другой, совсем другой, в отличие от вас я честен, чист и прекрасен.
Она не такая. Просто находясь рядом как подруга, она была честна.
Певец, высоко подняв плакат, на котором написано честность, надев вторым слоем одежду в цветах честности, жестко настаивает, что он честный, пытаясь чтобы его признали самым честным в мире.
Она совсем не обращала внимание на то, как о ней подумают люди. Она была абсолютно открыта, придраться не к чему, и при всём при этом, чувствуется, что она не врёт.
Певец верил, что быть честным это правильно. Певец думал, что потому что это правильно, то стоит быть честным, нужно быть честным.
Ей было всё равно на правильность, она просто честна. Ходить голой для неё было то же самое как в одежде. Певец считал её прекрасной, когда сказал ей это, она растерялась.
Иногда она пела песни, причём очень хорошо. Когда спросил, изучала ли она основы, ответила, что её мать в молодости была певицей, и она росла, слушая колыбельную. Песен она не писала. Она пела только песни матери и шлягеры. Но когда она пела, всё было настолько трогательно, словно это её собственные песни.
“Когда слышу твои песни, то грудь разрывается. Талант - жестокая штука. Я чувствовал, что в моих песнях чего-то не хватает, и пытался что-то сделать. Поэтому я решил писать песни, которые никто не может написать. Я хотел стать особенным. Всё было ради этого. Если бы у меня был талант к пению, тогда я бы смог спеть любую песню как свою. Но я не мог.”
Когда сказал, она сделала удивлённое лицо и сказала Певцу:
“Если так сильно расстраиваешься, бросил бы петь.”
Но если бы бросил петь, то потерял бы профессию. Сейчас и то немногочисленный заработок пропал, если спросят ты кто, то не смогу сказать я тот или этот. Кем станет певец, потеряв положение Певца?
Страшно, что я перестану быть Певцом. Певец честно в этом признался.
“По началу может быть будет тяжело, но потом станет всё равно.” - Как ни в чём не бывало сказала она.
“И потерять тебя я тоже боюсь.”
“Почему ты потеряешь меня?”
“Так ведь, не думаю, что останешься со мной если я перестану быть Певцом.”
“Певец ты или кто, мне всё равно. Я с самого начала не любила твои песни. Разве я не говорила?”
Певец странно засмеялся. Потом заплакал. И решил бросить петь. И сказал ей.
“Давай путешествовать. Отправимся куда-нибудь далеко.”
“Хорошо.”
Она мгновенно ответила, но поставила необычное условие.
“Если больше никогда сюда не вернёмся, то пойду, прямо сейчас.”
Вдвоём упаковав вещи, они пошли, держась за руки. Без цели. Куда глаза глядят, в любую сторону, если не захотелось, то можно остановиться. Никто им не указ. Даже если кто-то будет приказывать, они не будут слушать.
Они смотрели только на то, что хотели, на что не хотели смотреть, решили закрывать глаза, и неспеша проходить мимо.
Среди травы, мокрой от утренней росы, в ночи с отражающейся в озере луной, она пела когда захочет. Путешественник, переставший быть Певцом, слушал в экстазе её песни.
В день, когда упало множество звёзд, она сказала.
“Это путешествие когда-нибудь закончится, да?”
“Даже прекратив путешествие, я буду рядом с тобой.”
“Но к тому времени либо я, либо ты умрём.”
“Пока что не умрём.”
“Но когда-нибудь умрём. Как тебе больше нравиться, умереть до или после меня?”
“Я совершенно не хочу, чтобы ты умерла.”
“Тогда умри первым. Я провожу тебя и потом умру одна.”
“Этого я тоже не хочу.”
“Я тоже не хочу.”
Но всё равно нам придётся умереть, говорила она словно смирилась. Путешественник любил её ещё больше, чем прежде, и еще более безумно ценил её, стал считать её незаменимой. Ещё он узнал, что пейзажи, на которые она смотрит, и то, что видит он, хоть и похожи, но отличаются. Потому что путешественник чувствовал, что путешествие бесконечно и был в приподнятом настроении. Однако, она ни на мгновение не отворачивалась от истины, что любое путешествие когда-нибудь заканчивается. Так же как из песчаных часов песчинка за песчинкой выпадает песок, так и уменьшается отведённое им время. И нет возможности замедлить скорость этого. Ещё, не существует способа узнать, когда истекут песчинки.
Под ночным небом, освещённом вспышкой падающей звезды, путешественник крепко обнял её и взмолился богу. Пожалуйста, позволь мне вечно быть с ней. Даже если смерть, которая разделит нас, это судьба, то во что бы то ни стало, пожалуйста не разъединяй нас. Путешественник подумал. Аа, я не хочу чувствовать, что счастлив. Если вдруг почувствую, что я счастливее всех, то в этот момент придётся остановить время и закончить жизнь. Убить её, и умереть самому. Делать этого не хочется, но придётся.
“Послушай, я хочу увидеть море.”
“Хорошо. Пойдём посмотрим на море.”
Даже если путешествие когда-нибудь закончится, то мы пока живы. Если она захочет, то я пойду куда угодно.
Когда шли к морю, она почему-то без вопроса стала говорить про себя.
“У меня была старшая сестра. С шести лет она была очень красивой. Когда мне было 9 лет, она умерла из-за болезни. Из-за этого всё резко поменялось. Была прервана молодая жизнь не моя, а сестры. Но когда сестра умерла, моя жизнь стала совсем другой.”
“Например думала, что хочешь показать это море сестре?”
“Об этом я ни капли не думала. Болезнь, которая изъедала сестру, была очень плохой. Сестра сильно страдала. Наверное поэтому не смогла больше терпеть. В один день, она мне сказала.”
“Хорошо тебе. Наверное не особо больно. Можешь жить дальше. Можешь жить и жить. Можешь попробовать много всего. Я невыносимо завидую тебе.”
“Сестра плакала. Жалостно. В тот момент я возненавидела сестру. Ведь это не я виновата, что сестра заболела. Хотела сказать, чтобы не срывалась на меня, но сдержалась. Пожалела её, потому что ей вскоре придётся умереть.”
“Сестра наверное извинилась тебе.”
“Да. Я сказала, что не стоит извиняться. Я ещё не умираю, всё нормально, можешь говорить более грубые слова. Однако с того момента, сестра до самой смерти больше ни разу не жаловалась.”
Путешественник и женщина провели много дней на побережье моря. Уже после этого, думаю, что надо было находиться не там. Надо было немедленно встать и уходить. Но в том, чтобы задержатся в одном месте на несколько дней, а если захочется, то и ещё дольше, не было ничего удивительного. Мы, как и всегда отдыхали пока не решим, куда двигаться дальше.
Тогда было утро с густым туманом. Настолько густым, что даже плохо видно, что под ногами. Тогда они впервые столкнулись с этим.
Любопытство взяло верх над чувством опасности. Они вышли на пляж. Был такой туман, что пальцы тускнели на вытянутой руке. Полагаясь практически только на звук, они пошли вдвоём к кромке воды, конечно же держась за руки.
Хоть и держались за руки, путешественник почувствовал беспокойство, что отстанет. Чем дольше мы рядом, тем сильнее хочется не отходить от неё. Но раз мы рядом, то идти ещё ближе не получится. Путешественника с одной стороны наполняло сводящее с ума чувство нетерпения, с другой стороны, чувство что не ощущает счастья.
Она молчала. Путешественник тоже продолжал молча идти.
Тем не менее, что за туман. Солнце должно было уже взойти, а ничего похожего на солнце не видно. Волны, которые до этого накатывали на берег, временами мочат ноги, но что-то странное. Чем дольше идём к морю, тем дальше звук волн.
Она по-прежнему ничего не говорит. Путешественник неожиданно захотел услышать её пение.
Когда попросил, чтобы она спела, она вздрогнула.
“Где это мы?”
http://tl.rulate.ru/book/94792/3474038
Готово:
