Грифон,
Восставшее Пламя
Какое-то время, я просто стоял, облокотившись на носовой поручень, купаясь в остаточных ощущениях нашего выживания, пока Сол скручивал нашу команду. Мои руки горели, болезненно пульсируя там, где я порвал мускулы, пока служил якорным грузом. Моя голова ощущалась так, словно кто-то набил её пухом и жужжащими насекомыми, и этот эффект становился только хуже, когда я пытался копаться в моей памяти в поисках ответов. Где-то в этом пустом месте между Олимпией и настоящим, кровь в моём сердце истощилась ещё больше.
Пока Сол допрашивал наших людей, и Селена взбиралась по мачте в воронье гнездо, я призывал лечащие руки моего намерения. Они появились вокруг меня, проявления моей пневмы, что были видны из-за засохшей крови, что покрывала каждую из них от кончиков пальцев до кистей, и принялись работать над моими порванными мускулами.
Я медленно и размеренно вдохнул, призывая колесо внутри меня начать двигаться. Оно подчинилось, сжигая и поворачиваясь, и, к моему глубокому удовлетворению, мои предыдущие подозрения были подтверждены – бремя моих лечащих рук стало легче. Колесо сделало их усилия вдвое более эффективными за половину предыдущей цены.
Селена взбивала алый парус Эоса, словно старое одеяло, пока она поднималась по мачте, обыскивая его складки острым взглядом. Что бы ни потрясло меня и моего брата так сильно, оно не коснулось и пальцем моей сестры. Она всё ещё была той же самой ловкой Героиней, пока я ощущал себя так же, как Сол выглядел, когда он ковылял из Орфического Дома во Фракии. Моему брату было не сильно лучше, он оставался на ногах благодаря только одной злобе и поддержке своего бронзового копья, что он использовал как костыль.
Что это было за существо, что положило свои грязные руки на наши сердца и разумы, я не знал, Сол тоже. И, судя по виду на лицах нашей команды, они тоже не могли сказать нам чего-либо толкового. Что-то зловещее произошло на этом корабле, это было очевидно. Но здесь не было ни одной живой души, что могла бы вспомнить об этом.
Разумеется, это всё ещё оставляет тебя.
Остаточный дух, что звал себя моим предком, усмехнулся, звук был точно таким же, как я помнил – глубоким, зловещим и слегка скучающим. Из всего жизненного опыта, что у меня украли, наш вор оставил мне то, что я отдал бы бесплатно.
Как жестоко.
Селена перескочила через обод вороньего гнезда. Я презрительно усмехнулся духу, что стоял в моём слепом пятне. Жестоко, ха? Нет, настоящая жестокость – это то, что столь прекрасное украшение было потрачено на...
— Они пропали!
Сол резко вскинул голову, потоки его влияния пронеслись по кораблю, когда он снова пересчитал количество людей на борту. И я увидел этот момент, когда он понял, что он пропустил. Что мы оба пропустили в нашем оцепенении.
Селена в панике выглянула из вороньего гнезда: «Линк и Сорея! Они пропали!»
Что-то вспыхнуло за глазами моего брата. Что-то, что было не совсем ужасом и не совсем яростью. Он обернулся к команде, что собралась в неплотные ряды вокруг него, и рявкнул слово, что я никогда раньше не слышал.
— Насчёт лица! — было грубым переводом, что предоставил мне Вавилонский осколок, но само слово звучало как vertere. Латинское слово силы – приказ капитана. Это было не первое такое слово, что произнёс Сол за дни с тех пор, как он принял нашу команду в свои ряды. И, как и все предыдущие, я мог видеть, как оно двинуло людей по собственной воле.
Все, как один, словно они репетировали это раньше, новобранцы Пятого повернулись на правой пятке и встали лицом к корме. Сол скрипнул зубами от раздражения.
— Корабль, — поправил он себя, тщетно давя гравитасом на поток Нила. — Нам нужно повернуть корабль.
Я покрутил бронзовым абордажным крюком в руке: «И что дальше? Дать водовороту возможность попробовать нас второй раз?»
— Мы теперь знаем его трюк.
— Вёсла сломаются гораздо раньше, чем эта река, если мы попытаемся грести против неё, — сказал я ему через наши объединённые тени. — И даже если наши вёсла будут сделаны из адаманта, то же самое не относится к нашей команде.
Он упрямо уставился на меня, его тень дрожала: «Тогда мы причалим корабль. Отследим наши шаги по земле».
— Отследим их докуда? Я ничего не могу вспомнить. Как насчёт тебя?
Мы оба попытались вспомнить хоть что-то, найти какой-либо свет в беспроглядной тьме нашей памяти, и мы оба поморщились, когда барабаны начали бить по нашим черепам с удвоенной силой.
Селена выпрыгнула из вороньего гнезда, разворачиваясь в воздухе с небрежной ловкостью Героини, и вытаскивая своё копьё из складки в своих шелках. Я пригнулся и перекатился в сторону, отделяя мою тень от тени Сола, когда она вонзила своё копьё в палубу.
Тень, что отбрасывало её копьё, вонзилась в тень, что отбрасывал Сол, но мой брат не стал уклоняться. Он сжал челюсть и взмахнул правой рукой, чтобы схватить рукоять копья Оракула. Селена ахнула, но продолжила держаться за него, повиснув на расстоянии ладони над поверхностью палубы. Некоторые из наших матросов сделали пару шагов назад, настороженно наблюдая за ней. Остальные развернулись и помчались по палубе, переворачивая скамьи и зовя мерзкого пиратского ребёнка по имени.
Сол пристально посмотрел на Селену: «Зачем».
— Ты снова это делаешь. — Она смотрела на него в ответ, всё ещё вися на своём копье. — Отрезаешь меня от происходящего.
— Есть менее жестокие способы заставить других себя услышать.
— Менее эффективные, ты хотел сказать? Если я хочу, чтобы вы двое меня поняли, то какой ещё выбор у меня есть, кроме как говорить на вашем родном языке?
Сол фыркнул, совершенно не впечатлённый. Я поднял одну руку, другая всё ещё массажировала мой ноющий висок.
— Если я могу добавить? — вежливо спросил я.
Две потрескивающих руки моего намерения ударили в мягкую плоть кистей моей сестры. Она взвизгнула и упала обратно на палубу, её пальцы судорожно сжимались, пока молнии проходили через неё. Когда она обернулась ко мне, её глаза пылали огнём её сердца, обе моих руки панкратиона дали ей по подзатыльнику.
— Насилие – это действительно наш родной язык, с этим я спорить не буду, — добродушно сказал я, пока моя глупая маленькая сестра безуспешно пыталась пригладить свои волосы, взъерошенные моими молниями. — Но забудь о том, чтобы "говорить" на нём, тебе ещё предстоит правильно связать одно предложение на этом нашем жестоком языке.
Теперь будучи достаточно близко, чтобы услышать слабый гул оставшегося электричества, я опустил мой голос до шёпота, чтобы только она и Сол могли услышать.
— Ты узнаёшь каждого человека на этом корабле? — спросил я, и Героиня стала очень неподвижной.
— Что?..
— Отвечай на вопрос.
Алые огни за её глазами вспыхнули. Её взгляд метнулся мимо меня и отследил каждого побитого морского пса, её глаза были полны паранойи и задумчивости.
— Да. В чём дело?
— Потому что один из них не принадлежит этому месту.
Сол посмотрел поверх наших голов, его лицо выглядело так, словно оно было высечено из камня.
— Что? — прошептала Селена, маскируя свою тревогу, как гнев на меня. — Это не может быть правдой. Я знаю каждого из них по имени...
— Я тоже.
— Тогда что ты пытаешься сказать? Что у нас здесь... самозванец?
— Вторженец.
Ей было явно сложно понять разницу.
— Откуда ты знаешь? — наконец спросила она.
Сол ответил за меня, бросая её церемониальное копьё, чтобы оно вонзилось в палубу посередине корабля. Оно не ударило никого из матросов, оно даже не подлетело близко. Но даже так, болезненный крик одного из них пронзил воздух.
Девять человек обернулись и обратились к одному из них, что царапал доски, безуспешно пытаясь сбежать от копья, что пригвоздило его тень к палубе. Оно держало его, связывая, и его силуэт корчился в ужасной агонии вокруг наконечника копья. Рядом со мной Селена выдохнула, словно её ударили в живот, когда она, наконец, заметила то, что мы с Солом увидели в момент, когда она спрыгнула с вороньего гнезда.
Там, где я перекатился, а Сол приготовился к удару теневого копья – силуэту оружия Оракула, что могло ранить наши во́роньи мантии, словно они были сделаны из крови и плоти, а не теней и иллюзий, остальные на борту отреагировали на саму Героиню. Только один из них, вторженец, отреагировал так же, как и мы с Солом.
Люди расступились, чтобы позволить Солу пройти, каждый его шаг отдавался громом по палубе. Такова была агония падшего человека, что он не заметил приближение капитана, пока Сол не встал прямо над его головой. Новобранец Пятого проглотил следующий звук животной боли, его ногти уже были сломаны и окровавлены, и посмотрел в глаза Сола. Что бы он там не увидел, это заменило его боль ужасом.
Я помнил этого человека, разумеется. Он был скромной душой, темноволосый и тощий, как скелет, даже по стандартам его рабов, ставших солдатами. Его кожа побледнела от страха, делая тёмные мешки под его глаза ещё более отчётливыми.
Пока сам человек замер, словно пойманная крыса, его тень продолжала корчиться и царапать силуэт копья, что пронзил её. Тень и тело были несинхронизированы, прямо как тогда, когда Селена спрыгнула с вороньего гнезда со своим святым копьём в руке.
— Сепфор, — тихо сказал Сол, беря копьё в руку. — Стисни зубы.
Этого человека звали Сепфор, и он был единственным Египтянином в нашей команде.
Сепфор вздрогнул и один раз кивнул, говоря сквозь стиснутые зубы: «Да, капитан».
Сол вырвал копьё из палубы, и Сепфор дёрнулся, словно это была его собственная плоть. Я хорошо знал эту боль.
Я отодвинул одного из моряков в сторону и ступил в напряжённый круг, что они сформировали вокруг их капитана и товарища. Приседая рядом с головой Сепфора, я взглянул в его налитые кровью глаза. Он был напуган, это было крайне очевидно. Но более того, однако, он был растерян. Я знал этот взгляд. Я видел его в глазах бесчисленных мистиков после того, как я разбил их до самых мелких частей в октагоне. Я видел его в моём собственном отражении в день, когда мой отец взял первую руку панкратиона, что я смог проявить, в свои руки и сломал каждый из её бестелесных пальцев.
Этот человек был ранен таким образом, каким он не знал, что вообще можно ранить.
Я наклонил голову, чтобы взглянуть на настоящего вторженца, тень, что переплеталась с моей собственной. Голодный во́рон зашевелился, щёлкая клювом от голода.
— Приветствую, незнакомец. Как тебя зовут?
К моему удивлению, вторженец ответил.
— Сепфор-шуит.
Сол опустился на одно колено одним плавным, сдержанным движением. Его тень смешалась с нашими, во́рон в мантии капитана зашевелился от волнения.
— Ты помнишь, что я сказал тебе в день, когда мы уплыли во Фракию? — спросил он меня голосом во́рона.
— Конечно.
Сол предложил руку своему раненому солдату, и, после мгновения сомнений, истощённый Египтянин взял её. Сол помог ему сесть, но продолжил держать их руки сжатыми. Постепенно, страх солдата утих.
— Египтяне верят, что человек существует в восьми частях. Хат и Сах, физическое и духовное тело. Иб и Ка, сердце и жизненное дыхание. Сехем и Ба, сила и проявление. Рен, имя человека. И Шуит.
— Тень его тела, — прошептал Сепфор-шуит.
Внезапно сам Сепфор заговорил поверх своей собственной тени, его голос был грубым от боли и тревоги.
— Капитан, что это? Что происходит?
Сол оценил его: «Что ты помнишь?»
— Ничего, — ответил человек.
— Всё, — заявила его тень.
— Я не видел ничего, кроме палубы. Я не слышал ничего, кроме биения моего сердца. Клянусь, капитан, на моей жизни клянусь! — вокруг нас остальная команда шептали свои согласия. Сол пристально посмотрел на своего солдата, затем он кивнул и помог ему встать.
— Расскажи нам всё, — приказал во́рон Сола. — Что ты видел? Не упускай ни одной детали. — Он довёл потрясённого солдата к скамье и сел на неё рядом с ним, призывая остальных солдат к себе и спрашивая каждого из них об их воспоминаниях, пока наши тени делали настоящую работу.
— Оно пришло с берега. Ты почувствовал его первым, но к тому времени было уже слишком поздно. Оно закрыло собой землю и море, затмило солнце своим прибытием. Оно знало твоё лицо, и оно назвало тебя Капитаном. Капитаном соли, что иссушает трупы. Капитаном пепла, что падает с расколотых небес.
— Что это было? — спросил я в то же время, как Сол спросил, — Чего оно хотело?
— Оно хотело, чтобы ты запомнил его имя, — пробормотал Сепфор-шуит. — Оно хотело, чтобы ты ответил на его приветствия взаимностью.
Селена встала радом со мной, шепча вопросы в моё ухо. Я наклонился вперёд, зачарованный, пока грохот в моей голове удваивался с каждым словом, произнесённым тенью. Словно акулы под тёмными волнами, мои воспоминания плыли и боролись, чтобы добраться до поверхности. Чем ближе они подходили, тем хуже становилась боль. Дело было не в том, что мои воспоминания были украдены. Нет, это было ещё более глубокое осквернения, чем я думал. Они были запечатаны внутри наших собственных душ, загнаны в угол нас самих, что был отрезан от остальных.
Больше всего остального, это было тем, что заставило моё сердце пропустить удар. Осознание, что мой недостаток понимания не был ограничен внешним миром. Что существует порция меня самого, что оставалась чужаком для моих глаз.
Боги дали тебе оружие в день, когда ты был рождён, однажды сказал мой отец. Ты можешь начать играть с кинжалами после того, как овладеешь полным потенциалом своего тела.
Человек не мог полностью постичь клинок, если он сначала не постиг своё тело. Этот принцип применялся не только к боевой культивации. Он применялся не только к насилию. Барабаны продолжали греметь, становясь всё громче и громче. Я решил, что я буду пытаться понять этот мир и все его чудеса. Я решил, что найду правду, во всех её бесчисленных формах. И всё же, я всё ещё не знал полную правду о самом себе?
Пусть лучше мои воспоминания будут украдены. Пусть лучше стены будут сломаны, а сокровища забраны из хранилищ. Пусть лучше я буду мёртв, чем забуду о долге перед моей душой. Я не могу этого допустить. Я отказываюсь.
Пока я боролся с громом и волнами, Сол недовольно смотрел на солнце.
— Как её звали?
Он спросил это так, будто уже знал ответ.
Я пробил поверхность волн внутри меня, не обращая внимания на ревущий гром, ныряя вглубь, в поисках молчаливых акул. Моё зрение дрожало по краям, шёпот Селены становился всё более неистовым. Я игнорировал боль того, как что-то сломалось, погружаясь всё глубже во тьму.
Как её звали?
Сепфор-шуит произнёс слово, что выскользнуло из моих пальцев, скользкое, словно угорь. Оно растаяло, словно морская пена на моём языке. Мимолётное. Знакомое.
Ложь, сказал мой мёртвых предок и вытащил меня из волн. Гром утих, и я обнаружил себя снова в моём собственном теле. Смотря через палубу на Сола, что смотрел через палубу на меня.
— Ложь, — повторил я, прерывая одного матроса на середине его рассказа. Морской пёс оглянулся на меня в панике, размышляя, что он сказал не так.
Тень Египтянина подняла свои руки и раскрыла все десять пальцев.
Затем медленно, намеренно, она согнула один из них.
http://tl.rulate.ru/book/93122/6725150
Готово:
