Селена, Святая Алых Сердец
За свои недолгие годы в роли как бы Алого Оракула Культа Бушующего Неба Селена встретила много гениев.
По стандартам большинства людей, она не видела ничего, кроме гениальных душ. Культиваторы были исключительными существами, каждый из них, когда их сравнивали с обычными людьми. Культы великих тайн Свободного Средиземноморья были учреждениями, что приглашали только величайшие из этих звёзд в свои ряды, и Культ Бушующего Неба был вдвое более избирательным в сравнении с ними. Учитывая насколько защищённым – задушенным – было её детство, Селена смотрела с высоты своего святого треножника на большее количество выдающихся легенд, чем большинство аристократов увидит за всю свою жизнь.
Гении, все и каждый. В какой-то момент этот титул теряет свой смысл. Каждый был гением кому-то, где-то, в каком-то смысле. Даже худшие из неудачников Культа Бушующего Неба когда-то стояли на вершине своих общин. На каждой горе можно было найти ещё более высокую вершину, чтобы забраться.
Или, как любил говорить Бакхус, в каждой долине можно было найти более глубокую дыру, чтобы упасть.
Покойный кириос Культа Бушующего Неба был, пожалуй, единственным человеком на горе, что верил, что все люди одинаковы – одинаково бесполезны. Однажды, когда Селена повторила слишком много из выражений Тирана Бунт в присутствии своего отца, Старый 'Залос предупредил её, что кириос был единственным, кто мог нести подобный факел, потому что он был единственным, кого этот факел не мог сжечь. В настоящем мире, сказал ей её отец с тёмным сожалением, только величайшие из гениев могли позволить себе столь надменные идеалы.
Она не хотела верить своему отцу тогда. И она всё ещё не хочет сейчас, спустя все эти годы. И всё же, пока запах дыма горящей Олимпии всё ещё цеплялся за её шелка, она не могла действительно отмахнуться от его заявления. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела ещё один сломанный труп. И она размышляла, хотя это мало чем ей помогало и много чем ей вредило, сколько из этих жизней она могла бы спасти, если бы она была гением уровня кириоса.
По стандартам Культа Бушующего Неба, и даже по стандартам её отца, Селена была исключительным человеком. Ей потребовалось меньше десятилетия активной культивации, чтобы добраться до Героического Царства, и она сделала это в возмутительно юном возрасте. И её отец и кириос обещали ей, что если она продолжит в том же духе, то она достигнет следующего царства ещё до того, как ей исполниться тридцать. Полизалос обещал ей это с гордостью, разумеется. Но из уст Бакхуса, однако, эти слова звучали скорее как проклятие.
И всё же, какое значение имела сила в будущем, когда конец мира наступал сегодня? Какое значение имела возможность получить двойную награду за половину усилий, когда она родилась на пятьсот лет слишком поздно, чтобы что-то изменить? Какой смысл был в том, чтобы быть самым быстрым бегуном в мире, когда гонка закончилась ещё до того, как ты на неё пришёл? Какой смысл быть храбрым, когда трусы живут дольше всех?
Какой прок был от гения, любого гения, в мире, подобном этому?
— Грифон. Селена. Ко мне, — заговорил сын Рима.
— Сейчас? — с неохотой Грифон оторвал глаза от далёкого силуэта Александрии. — Ты уверен?
— Да.
Её старший по алой вере драматично вздохнул, но оторвался от своей работы с хвостом сирены и щёлкнул пальцами в сторону гребцов. Одновременно все руку его проявленной пневмы, что до этого помогали им грести, поднялись и закрыли уши призывников. Бывший пиратский ребёнок, Линк, зашипел и попытался укусить первую руку, что протянулась к нему, но вторая дала ему подзатыльник, и обе руку завернули его в потрёпанное одеяло и забросили в воронье гнездо.
Грифон присоединился к Солусу на носу корабля. Селена бросила обеспокоенный взгляд вокруг себя, но моряки не выглядели встревоженными руками вокруг своих ушей. Они приняли эту ситуацию без заминки. Она полагает, что после всего, что они видели за последнюю пару дней, потребуется нечто большее, чтобы пошатнуть их. Один из них заметил её взгляд и решительно кивнул ей, многозначительно поглядывая на нос корабля. Он не говорил, но его посыл был очевидным. Не заставляй капитана ждать.
С момента, как они покинули Орфический Дом, шаги Солуса обременяли землю значительно сильнее, чем предполагает его телосложение. На их обратном пути из Фракии он был вынужден выступать в роли противовеса их добродетельным зверям, что решили последовать за своими наездниками через море. Последние два дня, веся больше, чем когда-либо раньше, мрачный сын Рима был вынужден усадить себя в центр палубы корабля, словно флаг, иначе он рисковал перевернуть его и утопить их всех.
Однако что-то изменилось в момент, когда он принял команду Эоса под своё командование. Так же внезапно как этот подавляющий вес обременил его, он так же внезапно исчез. Или, по крайней мере, исчезло его влияние на окружающий мир.
Теперь Солус сидел на вырезанной из кости скамье на носу корабля. На Эосе было достаточно скамей, только чтобы разместить его команду гребцов, и капитан напрочь отказался забирать любую из них, несмотря на их настойчивость. Они не прекращали протестовать, пока он не засунул руку в собственную тень и не вытащил из неё чисто белую скамью, вырезанную из слоновой кости. Это было восхищение, что закрыло их рты.
Грифон прислонился к носовой фигуре корабля, скрестив руки и уставившись на далёкий горизонт. Он продолжал праздно ковырять большим пальцем под своими ногтями, словно пытаясь вытащить что-то застрявшее под ними.
На костяной скамье Солуса было место, поэтому Селена села рядом с ним.
— Так ли необходимо было отрезать их от этого? — спросила она. — Это крайне грубо.
Грифон просто фыркнул. Солус же отложил свой небольшой проект – дюжину костяшек, что он методично вырезал из костей сирены своим бронзовым копьём. Он обратил свои серые, как буря, глаза на неё, и полный вес его внимания упал на неё, словно тяжёлое покрывало.
Это было ещё одно изменение, что повлекло за собой падение Олимпии. Внимание Солуса всегда было крайне интенсивной вещью, особенно как для младшего софиста, но теперь это было чем-то совсем иным. Даже когда он не смотрел на неё, он всё равно мог видеть её. Не таким образом, каким Гражданский культиватор мог воспринять её, плотно закрывая глаза против полной силы её духа. И не как Софический культиватор – Софический культиватор, коим он был – упрямо жмурясь на солнце и пытаясь определить его форму, даже пока оно ослепляло их.
В какой-то момент их побега из Культа Бушующего Неба Солус полностью открыл глаза и теперь смотрел на мир и его жителей так же, как это делал Герой. Это, скорее всего, было побочным продуктом его преждевременного загорания. Восприятие Героя, полученное раньше своего времени. По крайней мере, это было то, о чём Селена думала вначале.
Пока Эос подходил всё ближе к южным берегам мира, она продолжала размышлять. Тяжесть его внимания ощущалась иначе, чем даже внимание Героев, что она встречала раньше. Оно было тяжелее, разумеется, но она так же ощущала, словно оно проникает глубже. Во время их импровизированной тренировки она ощущала, словно он мог видеть как её мускулы начинают сдавать ещё до того, как она почувствует напряжение сама.
Бывали ещё такие моменты, мимолётные и малозаметные, когда его глаза напоминали ей о Бакхусе.
— Да, — сказал сын Рима, вырывая её из размышлений. Она отвернулась первой, чувствуя, как горят кончики её ушей. — Это необходимо. Для твоего же блага.
— Как так?
Он не стал отвечать сразу же. Селена бросила на него боковой взгляд и увидела, как он смотрел на горизонт, прямо как Грифон. В отличие от Грифона, однако, в его взгляде не было любопытства. Там где Грифон осматривал берега Жемчужного Города Завоевателя с жадным предвкушением, Солус смотрел на него только с мрачной решимостью.
— Что ты планируешь делать? — спросил Солус. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что вопрос был адресован ей. И даже тогда она не знала, что ответить.
— Мы будем в Александрии до полудня, — продолжил он, его глаза не покидали эту далёкую жемчужину. — Из всех городов, что я видел, ни один не превзошёл Рим в его расцвете – но из них всех, Александрия была единственной, кто подошёл близко.
Селена наклонилась поближе, неспособная унять своё любопытство. Даже Грифон отвернулся от далёкого горизонта, чтобы взглянуть на него с алым скептицизмом.
— У него, возможно, не самые глубокие корни, но это город в полном расцвете, — сказал Римлянин, со странной сентиментальностью. Он уже был таким раньше во Фракии, когда они наткнулись на один из заброшенных городов-постов Завоевателя. — Греки зовут Олимпию бьющимся сердцем Свободного Средиземноморья, нексусом просвещённого мышления. И это, возможно, даже было правдой.
— Но Олимпия была построена для детей Елены, — тихо сказал Солус. — Для остального мира существовало два маяка, что направляли сердца и умы людей. Для западного мира – это был Рим. И для восточного – это была Александрия. Ни один из них не был связан традициями Греков. Оба из них были восходящими звёздами, пока Олимпия загнивала в течение поколений.
— В Александрии можно найти больше возможностей, чем песчинок на пляже. К утру завтрашнего дня я могу добыть корабль или мула, которые могут доставить тебя в любую точку мира. Если ты хочешь вернуться домой, я могу обеспечить тебе безопасный проход. Если ты хочешь пройти по Шёлковому Пути, я найду тебе достойного проводника. Каким бы не было твоё желание, я прослежу, чтобы оно было выполнено. Всё может быть куплено в Жемчужине.
Ошеломлённая, Селена указала на первое, что пришло ей в голову.
— У тебя нет денег.
Грифон засунул руку в свою тень и вытащил из неё кувшин, до краёв наполненный монетами, прежде чем высыпать их на палубу. Монеты цокали и звенели каскадом из золота, серебра и более обычных материалов. Солус поймал одну такую монету в воздухе и покрутил деревянной драхмой в руке. Он бросил на Грифона не впечатлённый взгляд, но алый сын тоже осматривал каменную монету в своей руке прищуренными глазами.
— Скифас дал мне их.
Солус хмыкнул, убирая деревянную монету в свою тень, и махнул на кучку монет, в основном состоящую из серебра и золота.
— У нас их достаточно. И если этого окажется недостаточно, в Александрии есть торговцы всех видов. То, что мы не можем купить золотом и серебром, мы можем купить чешуёй сирены.
Селена положила руки на колени, глядя на них с тихим размышлением. По правде говоря у неё было своё собственное небольшое состояние, спрятанное в той же складке логики, в которой она хранила своё копьё. Но "как" не было вопросом, что волновал её. Как и "почему".
— Что ты хочешь, чтобы я сказала, Солус? — наконец спросила она, её тон был несколько не таким, каким она хотела. Впервые за последние дни она заскучала по своей золотой вуали.
Это был не сын Рима, что ответил ей. Селена услышала, как Грифон издал вздох отвращения и отошёл от поручня. Он тяжело уселся на костяную скамью рядом с ней, вынуждая её подвинуться ближе к Солусу, пока они все не были прижаты бедром к бедру и плечом к плечу.
— Он хочет, чтобы ты сказала "прощай", — объяснил Грифон, наклоняясь вперёд, когда Римлянин попытался ударить его по затылку. — Он волнуется, что ты будешь отмечена той же кистью, что и мы, если ты решишь продолжить следовать нашему темпу. Он размышляет, почему ты не сказала ни слова об Олимпии с тех пор, как мы сожгли её дотла. Он подозревает, что это потому, что ты тайно ненавидишь нас. Он надеется, что ты оставишь нас в Жемчужном Городе Завоевателя, чтобы он мог увидеть, как ты проживёшь лучшую жизнь – ну, или не увидеть, будет правильней говоря.
Хотя Солус бросил на него уродливый взгляд поверх её головы, вес его гнева был бременем на её пневму, он не возразил ни одному его слову. Селена рассматривала складки на своих шелках.
— И что насчёт тебя, Грифон?
— Что насчёт меня?
Она боялась каждого ответа, что приходил ей на ум, но она всё равно заставила себя задать этот вопрос. Она и так ждала слишком долго.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Правду.
Она ничего не могла с собой поделать. Селена подавилась смешком, а затем презрительно хмыкнула, отрываясь от своих колен, чтобы бросить на него лукавый взгляд.
— Неважно, насколько глубоким является твой принцип, древний брат, он быстро потеряет свой блеск, если ты будешь размахивать им словно булавой в каждом разговоре.
— Хо! Такое вопиющее неуважение. Ты ожидаешь, что я потерплю его? — быстрый, словно кнут, Грифон схватил её руками из плоти и крови и проявленной пневмы, прижимая её к своему боку, пока его костяшки впивались в её волосы и яростно тёрли. Она шипела и смеялась, тыкая пальцами в его голый торс, тщетно пытаясь найти на нём уязвимое место.
— Пресмыкайся! Моли о моём прощении!
— Никогда! Ни за что!
Глубокий голос Солуса прорезал их перепалку.
— Я хочу, чтобы ты процветала.
Селена отскочила назад, и в этот раз Грифон отпустил её. Солус улыбался, слабо и еле заметно, пока он наблюдал за волнами. Она смотрела на него, думая, почему она не может отвернуться.
— Мир полон так называемых "гениев", бесчисленные дети, благословлённые Судьбами, и каждый из них бесполезен.
— Даже ты?
— Особенно я. Я самый бесполезный из них всех.
— Зачем тогда делать что-либо? Зачем тратить своё время, обучая меня?
— По той же самой причине, зачем я всё ещё ухаживаю за моими лозами, зная, что они принесут мне только горькие плоды.
— Ты хочешь, чтобы тебе доказали, что ты неправ?
— Глупая девчонка. Я хочу, чтобы ты процветала.
— Мой город пал три года назад, и он забрал с собой моё сердце и душу, — продолжил Солус. Почему-то его улыбка не исчезла. Она только стала грустнее. — Я потерял мать, отца, три тысячи братьев и миллионы моих собратьев Римлян. Я потерял жену.
Сын Рима сжал свой пустой кулак: «В конце концов, я потерял даже свой путь».
— Но я был найден, — сказал он, позволяя своим пальцам расслабиться. — И теперь я знаю, что я не потерял их всех. Легионы моего города всё ещё где-то здесь, ожидая на каком-то далёком берегу свет, который мог бы привести их домой. И пока это остаётся правдой, я буду искать, пока не найду их. Каких бы врагов это не нажило мне, и какие бы жертвы от меня не потребовались, я найду заблудших детей моего города и верну их домой.
Он откровенно взглянул на неё: «Я не буду омрачать твои небеса моими. Твоя доброта заслуживает лучшей награды, чем бури на моём горизонте».
Селена встретила его взгляд, отказываясь прогибаться перед ним.
— Ты такой... такой... — она не могла найти правильное слово.
— Наглый, — предложил Грифон, усмехаясь, когда она щёлкнула пальцами и указала на него.
— Говорит во́рон воро́не.
— Мы оба во́роны, глупец.
Грифон и Солус начали препираться над её головой, обмениваясь колкостями с такой же лёгкостью, с какой они дышали. Это разожгло знакомую жадность в её желудке, голод, который она давно уже научилась подавлять. После стольких лет, и скольких ран, он едва зарегистрировался в её разуме, прежде чем она подавила его.
Затем, внезапно, она остановилась. Она отпустила его, это пламя, что теперь было едва ли больше угля, и позволила ему мерцать. Солус и Грифон продолжали препираться, как братья, и хотя она была зажата между ними, словно клин, она всё ещё чувствовала стену, отделяющую её от них. Вид этого раздул этот затухающий уголь. И в этот раз она позволила ему расти. Впервые с тех пор, как она перестала быть ребёнком, Селена позволила ему бушевать. Позволила ему сжигать её изнутри, заполняя и выплёскиваясь наружу.
— Я раньше молилась небесам о брате.
Их перепалка остановилась. Селена печально улыбнулась, гадая, не совершила ли она ошибку. Но даже если и так, теперь уже было слишком поздно.
— Это не было всем, чего я хотела. И в эти дни это даже не является тем, чего я хочу больше всего. Я хочу сделать больше, чем то, что я всегда делала, больше чем то, что может сделать Оракул. Я хочу быть героем. Я хочу помочь людям, действительно помочь им – спасти их сердца до того, как они разобьются, а не просто помочь им собрать осколки. Я хочу увидеть мир и все его бесчисленные чудеса. Я хочу жить моей жизнью никому не обязанной. Я хочу танцевать, рисковать и умереть, зная, что я открыла все возможные двери.
Этот огонь, это бушующее инферно желаний, не обжигало её, как когда она была маленькой девочкой, запертой среди мраморных колонн и стен ожиданий. Он согревал её дух. И каждое слово разжигало его сильнее. Он заставлял её хотеть летать.
— Я хочу всё это и больше, но я хотела брата задолго до них, — Селена смахнула струйку пара, поднимающегося из уголка её глаза. — Я знала, что боги не ответят, но я всё равно им молилась. Долгое время я молила их каждый день. Я любила моего отца и мать, и я всё ещё их люблю – но мой отец был моим отцом, и моя мать была призраком. Я хотела семью. Я хотела кого-то, кто мог бы дразнить меня, бросать мне вызовы, но держать меня, когда я плакала. Я хотела кого-то, с кем я могла бы мечтать.
Селена усмехнулась, смахивая больше пара из воздуха над её головой: «Я хотела кого-то, у кого не было выбора, кроме как быть моим другом».
Волны бились об Эос, неся с собой толстый слой морской пены. Чем ближе к берегу они подходили, тем больше её становилось. Вязкая и пузырящаяся, от горизонта до горизонта, она была всеобъемлющей. Солёная пена придавала морям вокруг города перламутровый блеск. Она прилипала к бортам корабля, покрывала далёкие пляжи и окрашивала столпы из песчаника, на которых была построена Александрия, поэтому издалека они выглядели почти как радужные столпы света. Это было несколько жутко, но это было так красиво.
Этот мир был таким красивым.
— Часть меня ненавидит вас, — признала она, хлопая их по коленям, чтобы ослабить слова. — Но это только малая часть. Та же самая часть, что всё ещё думает, что я могла бы найти способ спасти мою мать сама. Остальная часть меня знает лучше. Как бы сильно я ни любила её, и как бы отчаянно я ни надеялась, я знала, что она была потеряна ещё с тех пор, как я была ребёнком. Независимо от того, как это закончилось, то, что вы двое сделали – это было чудом. Эти мгновения, на которые вы вернули её... это было больше, чем я думала, я когда-либо получу.
— И всё же, — прошептала она, — я не могу остановить себя от того, чтобы ненавидеть вас, пусть только и самую малость, за то, что вы забрали её последние мгновения себе. У меня был брат всего три дня, и уже я презираю его за то, что он украл моё время под солнцем – когда это он был тем, кто повесил его на мои небеса в первую очередь. Насколько неразумной я могу быть?
— Бездумная маленькая сестра. — Рука её брата, сильная и загорелая, обхватила её и прижала ближе. Когда она посмела взглянуть на него, то она не нашла ничего из того, чего она боялась. В его алых глазах была только теплота. — Это твоё алое право быть неразумной. Это то, ради чего Пламя вылепил братьев и сестёр.
Селена попыталась засмеяться, но это больше походило на кашель.
— Я не хочу уходить, — решила она, как будто здесь были какие-то сомнения. Оборачиваясь обратно к капитану, кто, казалось, был пойман между одобрением и ужасом, она схватила его руку и притянула ближе, прежде чем он успел отступить. — Я уже сказала тебе это раньше, не так ли? Я с тобой, Солус. Мы пройдём этот путь вместе.
— До вершины, — поклялся Грифон, кладя свою руку поверх их.
— До вершины, — настаивала Селена.
Челюсть Сола напряглась, серые глаза стали далёкими и отстранёнными – и затем он отвернулся от прошлого, фокусируясь на них двоих. Сын Рима вздохнул и сжал её руку. С сожалением, он согласился.
— До вершины...
Последней вещью, что она увидела, была молния в его глазах, когда он обернулся к берегу, внезапная тревога, что была такой быстрой и яростной, что она ужалила её чувства. Скамья зацарапала по палубе с отвратительным звуком, когда Грифон поднялся на ноги, его пневма поднималась, словно пламя, вместе с руками его намерения.
Солус закрыл её глаза одной рукой. Его добродетель обрушилась на гребцов, заставляя их головы опуститься.
— Не смотри! — зарычал Солус на её брата. Каким бы не был его ответ, Селена никогда так его и не услышала.
Две руки алого греха поднялись из души её брата и закрыли её уши, блокируя все звуки. Лишённая зрения и слуха, она лихорадочно потянулась своими улучшенными чувствами, не чувствуя ничего, кроме дрожащих огней паникующих гребцов и ревущего пламени её спутников. Они распаляли его всё сильнее и сильнее, сжигая то немногое, что у них осталось...
И затем это тоже исчезло.
Селена задержала дыхание, используя все свои чувства, чтобы найти что-нибудь, что угодно, и не находя абсолютно ничего.
Тишина.
http://tl.rulate.ru/book/93122/6408664
Готово:
