—
Затем, на утро, солнце вновь растопит лёд.
—
Молодой Грифон
В день моей первой Таргелии, когда я ещё был достаточно юн, чтобы бояться поцелуя огня, мой отец нарушил традиции Розовой Зари и позволил мне сидеть на его коленях и наблюдать за ходом праздника вместе с ним. Но хотя в то время я не понимал, почему это было таким скандальным поступком, оглядываясь назад теперь, это было очевидно.
В этот праздник, больше чем в любой другой, кириос был и судьёй, и присяжным. Он был справедливостью. Позволять ребёнку сидеть с ним на этом троне было таким высокомерием, что самые набожные посвящённые смотрели на небо в ожидании молний. Мой отец не обратил внимание на их жалобы, разумеется.
Таргелия была праздником жизни и начинаний, приуроченная к началу лета и первому сбору урожая года. Это был праздник, которым дорожил каждый Аликон, хотя непробуждённые не знали точно, почему именно мы им так дорожили – в основном, потому что это было празднование нашей собственной алой веры. Наш падший бог солнца был мёртв, разрезан и захоронен в глубине наших горных хребтов без имени, чтобы отметить его могилу, но это не означало, что он был полностью забыт.
Мы возносили ему почести в Таргелию и приносили жертвы в его забытое имя, как и для всего остального пантеона. И в этом конкретном случае, мы приносили в жертву себя.
Фармаки были самой важной частью праздника, козлы отпущения, избранные взять на себя грехи и пороки города и быть наказанными за нас всех, чтобы массы могли быть очищены. Двое избирались каждый год, по одному каждым из Тиранов Алого Города, и их наказание проводилось в Алом Стадионе в долине города.
Каждый год обстоятельства избранных и их наказание менялись. Иногда это было за тщеславие – самые уродливые из отбросов города притаскивались на арену и подвергались избиениям. Иногда это было ради возмездия – худшие из преступников, мерзкие убийцы и поистине безумные должны были ответить за свои преступления и за преступления других. В зависимости от критериев избранных, строгость наказаний тоже варьировалась. Иногда фармаки выживали, чтобы бояться следующей Таргелии, но только иногда.
Тираны Розовой Зари и Пылающего Заката выбирали своих козлов отпущения и руководили их наказанием так, как считали нужным, но манера и строгость их наказания должны были соответствовать. Это всегда было так, ещё до того как мой отец пришёл к власти. За исключением этого, единственной другой чертой, что разделяли каждые фармаки, было слоем населения, из которого их выбирали.
Неважно были они выбраны для тщеславия или возмездия, фармаки всегда были рабами.
В тот год фармаки были выбраны для возмездия. Жалкая пара рабов, что была выведена на песочную яму стадиона, была преступниками одного рода, обвинёнными Дэймоном Этосом и Янни Скалой в воровстве. В Алом Городе обычным наказанием за воровство было отрезанием четырёх пальцев.
Но это касалось только чистокровных граждан. Для раба наказание было на усмотрение их хозяина, это могло быть что угодно, включая смерть.
В тот год Тираны Алого Города выбрали бичевание.
Аликонские массы бросали насмешки и осуждения с трибун, словно камни, пока воров выводили и заставляли встать на колени в песке. Это была традиция, разумеется, и некоторые принимали её охотнее других. Фармаков судили не только за их преступления, в этот день, их судили за всех нас.
Восемь непробуждённых мужчин с кнутами окружили фармаков, по четыре на вора, и по приказу Тиранов они начали бить.
Мне не потребовалось и секунды, чтобы заметить разницу между двумя козлами отпущения.
Хотя они оба были, несомненно, жалкими существами, уже избитыми задолго до того, как их доставили в яму, их реакция на бичевания не могла быть более различной. Хотя они оба были в одинаково плохом состоянии, и хотя каждый из городских мужчин вкладывал в удары своего кнута всю свою силу, раб из Розовой Зари терпел своё наказание с грацией.
Пока раб из Пылающего Заката съёживался и молил о пощаде, резко вскрикивая после каждого удара кнута, раб, которого выбрал мой отец, переносил своё бичевание с такой сдержанностью, какую только мог показать любой человек в цепях. Дело не в том, что он не мог чувствовать кнут. От него всё ещё исходили некоторые звуки агонии, которые у него не было сил сдержать, болезненные вздохи и стоны. Но здесь было что-то...
— Ты заметил, — заявил Дэймон Этос. — Один человек боится, а другой нет.
— Ты знаешь почему?
Разумеется, я не знал.
— Эти люди воры, и до этого они были рабами. В моей власти находится право казнить их за их преступления. И в моей власти находится право пощадить их. Кнут – это неопределённое оружие, полусмерть. Он может пощадить жизнь с такой же лёгкостью, с какой он может забрать её.
Это не объясняло, почему один человек был напуган, пока другой смиренно терпел. Среди кричащих оскорблений граждан мой отец уточнил.
— По моему решению, эти воры получат по сорок ударов каждый, нанесённых руками смертных мужчин простыми кожаными кнутами. — Мой отец поднял палец и указал на раба Розовой Зари. — Единственная разница между ними в том, что я сказал этому человеку, сколько ударов он получит.
В то время это казалось мне противоречием. Сорока ударов было достаточно, чтобы убить человека, в зависимости от силы за ними. Я размышлял об этом, пока они получали свои седьмые, восьмые и девятые удары. Бичевание было распространённым наказанием для раба, и оно часто заканчивалось гораздо раньше отметки, что установил мой отец. Раб из Пылающего Заката не знал своего количества ударов, но это могло быть и благом. Насколько он знал, возможно, ему предстоит вытерпеть только десять ударов – человек, которого выбрал мой отец, знал, что его ожидает ещё тридцать три, тридцать два, тридцать один удар кнута до конца наказания. Разве это не должно было быть гораздо более сильным источником ужаса?
Мы вместе наблюдали, как вор из Пылающего Заката продолжал стонать и плакать после того, как был нанесён сороковой удар. И мы наблюдали, как вор из Розовой Зари просто рухнул лицом на песок с усталым облегчением, зная, что его наказание закончилось. Дэймон Этос кивнул, словно его точка зрения была доказана, и объяснил.
— Кнут – это агония. Неопределённость – ещё хуже.
—
Это нескончаемое бремя твоих нынешних мучений истощит тебя, ибо тому, кому суждено спасти тебя, ещё предстоит родиться.
—
Я взял цепь Прометея в руки и дёрнул её со всей моей силой.
Адамантовые звенья были огромны, каждое из них было длиннее моего торса, и шире моих рук. Я упёрся ногами в лицо горы, к которому был прикован Титан Пламя, и использовал всю силу каждого мускула в моём теле, пытаясь разорвать одно из звеньев, удерживающих его левую руку. Я скрежетал зубами, розовый огонь и молнии невзгоды выливались из двадцати девяти рук моего намерения панкратиона.
— Руку помощи, раб? — позвал я напряжённым голосом. Затем раздался треск молнии, и ярко-белое ощущение охватило мою щёку. Я недоверчиво уставился на Сола.
— Ты дал мне пощёчину моей собственной рукой?
— Всё что угодно для Молодого Аристократа, — ответил он без тени юмора, убирая мою молниеносную конечность и хватая другой конец адамантового звена. Он дёрнул его со всей силой, что он взял из Орфического Дома.
— Не зови меня так, — сказал я, ужасно оскорблённый.
Он хмыкнул, и я позволил моей собственной улыбке показаться.
— На счёт три, тогда – раз, два, три, тяни!
В этот момент Прометей вернулся в чувства.
— Что вы?.. Стойте! — тревога Титана была сильной, по-видимому, достаточно сильной, чтобы полностью вырвать его из мук страданий. Он потянулся к нам, и моё сердце сделало всё возможно, чтобы вырваться из моей груди. Его рука была огромной, каждый палец длиннее, чем я был в высоту. Снова я был поражён необъятной разницей между Титаном и человеком.
— Тяни! — крикнул я, и мы с Солом навалились на адамантовое звено со всем, что у нас было. Рука Титана замерла всего в нескольких футах от нас, его пальцы сжимались. Я резко вдохнул. — Тяни!
Адамант держался. Несокрушимая цепь, выкованная высшими силами, созданная, чтобы сковать единственного из них, кем стоило восхищаться. Я зарычал, пар вырывался из моих стиснутых зубов. Молния вспыхнула за глазами Сола.
— Достаточно!
Титан Пламя смахнул нас. Как бы мы ни пытались, мы с Солом не могли сопротивляться ему – хотя он обращался с нами, словно мы были созданы из тонкой и хрупкой глины, мы с таким же успехом могли пытаться остановить восход солнца. Нас обоих отбросило от Титана, мы покатились по камню и остановились у ног статуи Чемпиона.
— Эти цепи – небесный закон, — настойчиво предупредил нас Прометей. — Их невозможно сломать. И вы подвергаете себя опасности, даже пытаясь!
Я поднял руку и постучал костяшками по руке Чемпиона, той, что держала сломанное звено адаманта.
— Не невозможно, — сказал Сол, выразив моё намерение словами.
В глазах Титана была печаль, в его звучном голосе была тоска, когда он ответил: «Не для него. Но время Чемпиона давно прошло, а моё всё ещё продолжается. Одной силы теперь недостаточно. В этом мире потускневшего железа, адамант несокрушим».
— Тогда зачем колебаться? — бросил я ему вызов. Вес взгляда Титана был подавляющим, но меня вырастила моя собственная высшая сила. Я давно научился спокойно переносить её. — Ты мог сбросить нас сразу же, но ты не стал. Ты заколебался. Почему?
Я ожидал, что Титан солжёт или полностью проигнорирует вопрос, возможно, сорвётся на меня за то, что я смею вопрошать его, когда я был бесконечно его меньшим. Вместо этого, он сказал мне правду.
— На мгновение я понадеялся, что буду неправ, — признал Титан Пламя.
В его горящих солнцах, которыми были его глаза, не было обмана. Только древняя усталость.
— Это не имеет значение. Неважно возможно это или нет, в независимости от того, из слоновой кости вы или из рога, вы здесь слишком рано. — Свет, что он испускал, стал ярче и резче – всё, что купалось в этом сиянии, становилось острее и более ярким.
Мы с Солом не были исключением.
[ ]
В Храме Отца столь много недель назад, мы с Солом поглотили звёздный костный мозг Тирана и были вынуждены сразиться нашими душами с ним. Держатель-Поводьев попытался сломить нас и сделать нас рабами внутри самих себя, и до самого дня моей смерти, я никогда не забуду ощущения, как он прожигал моё тело. Он был моим врагом, пока я не сделал его своим. Он сражался со мной яростно, отчаянно до самого конца.
В момент, когда я почувствовал тёплое влияние другого под моей кожей, я резко вдохнул и использовал всю мою пневму, влияние и волю против него. Рядом со мной я услышал, как Сол сделал то же самое. Неважно, насколько несправедливым было наказание Пламени, неважно, было ли проникновение в кожу другого его единственным путём к свободе, это не будет любой из нас, кто сделает эту жертву. Я отказываюсь. Я не позволю этому произойти.
Это было похоже, словно я нанёс удар со всей силы и попал только по пустому воздуху.
Тепло устойчивого очага просочилось в меня и сразу же присоединилось к усилиям моей воли, изменяя себя по образу меня без борьбы. Нет, это было больше этого. Эссенция Пламени помогала мне поглотить себя.
Всё, к чему прикасалось золотое свечение, становилось лучше, чем оно было раньше. Я внезапно вспомнил об ощущении едкой пневмы Анастасии, прожигающей моё тело, очищая и восстанавливая меня таким образом, какой казался мне крайне изысканным в то время. Это было настолько за пределами, что называть это "лечением" казалось оскорблением.
Что бы он ни сделал для нас раньше, чтобы отбалансировать наши гуморы и изгнать нечистоты из наших тел, это случилось мгновенно и было заметно только после того, как он закончил. Это было исцеление другого сорта. Бесчисленные ушибы и кровоточащие ссадины, что мы с Солом собрали на нашем пути к вершине, были исцелены перед нашими глазами. Тепло осталось, добавляя себя к нашей жизненной силе и поддерживая нас своим присутствием. И когда стало ясно, что мы контролируем его, Титан отдал его нам без борьбы.
Ожерелье, что я украл из семейных прудов семьи Этосов, отразило золотое свечение, его алый камень горел, словно уголь на моей груди. Внезапно я понял, что даже рваные шелка моих одеяний Розовой Зари были полностью восстановлены.
Как можно исцелить то, что нельзя исцелить?
— Это ты, — понял я. Я посмотрел вверх на Титана Пламя с уверенностью в душе. Он – это лекарство. — Научи меня.
Титан покачал головой: «Я не могу».
— Я сам сломаю эти цепи, — пообещал я ему. — Я закончу то, что начал Чемпион и освобожу тебя от твоих мук. На реке Стикс я клянусь, что сделаю это!
— Вы, алые сыны, все одинаковы, — пробормотал Прометей, смотря на меня сверху вниз.
Смотря на меня с жалостью.
— Грифон, — предупредил меня Сол, крепко сжимая моё плечо. Я боролся за контроль над тридцатью кулаками панкратиона. Почему-то, поддерживающая эссенция Титана не делала это легче. Проклятие. Проклятие. Я не мог остановить мой разум от размышлений, представляя все несправедливости, что можно было исправить, если сущность вроде Пламени всё ещё ходила бы по земле.
Со дня, когда я покинул Алый Город, я провёл каждый день в поисках легенд, на историях о который я вырос. За месяцы, что я провёл в Олимпии и дальней Фракии, единственным подтверждением того, что эти легенды вообще когда-либо существовали, были только их трупы. Этого было достаточно, чтобы заставить меня размышлять. Достаточно, чтобы заставить меня сомневаться.
Человек мог терпеть удары кнута в течение половины вечности, если он знал, что они в итоге прекратятся. Он мог смело идти по самым коварным горным тропам, если он знал, что они приведут его на небеса. Он мог преодолеть десять самых мучительных подвигов небес, если он только знал, что на десятом они закончатся.
Это была неопределённость, что убивала тебя.
Сидя под возвышающейся статуей Чемпиона и смотря на живую реликвию золотой эры, я наконец увидел пламя, что отбрасывало тени на стены пещеры. Здесь было что-то настоящее. Здесь было что-то чистое.
Здесь было то, что нужно было этому железному миру...
— Скажите мне кое-что, мальчишки, — заговорил Прометей, хотя он, казалось, почти боялся ответа. — Где вы стоите между небом и землёй?
Я недоверчиво уставился на Титана.
Даже ты?
— Философ, второй ранг, — оцепенело сказал я, после того, как Сол дал свой ответ. Я должен был знать. Глупый я, я должен был знать, что никто не стоит над лестницей. Мы все были прокляты...
— Нет, вы не слушаете, — сказал Прометей, взмахивая свободной рукой, словно чтобы рассеять наши ответы из воздуха и ударяя нас штормовым ветром. — Я спрашиваю вас, где вы стоите?
Титан Пламя поднял свою голову к тёмным небесам наверху.
— С небесами?
Он опустил голову вниз, пронзая нас светом двойных солнц.
— Или против них?
—
Вот твоя награда за то, что ты посмел действовать как друг людской.
—
http://tl.rulate.ru/book/93122/5209593
Готово:
