Молодой Грифон
Доверенность человека была воплощением его истории.
Через репутацию приходит известность. Из известности появляется доверенность. В доверенности рождается этос. Если Учёный работал через логику, а Чемпион через свою страсть, то Завоеватель работал через доверенность. Он говорил не как беспристрастный наблюдатель или опосредованный защитник, но как сама нация. Он говорил за других. Не с ними, или в их защиту. Завоеватель говорил с позиции власти над всем, что находится в его владениях, и никто не сомневался в нём, когда он это делал, потому что он не пытался убедить их через теорию или обращения к эмоциям.
Дэймон Этос был Дэймоном Этосом. Ему не нужно было убеждать Алый Город слушать, когда он говорил. Ему не нужно было заставлять их плакать слезами радости или горя своими словами, чтобы убедить их в его мнении. Он был выше этого, точно так же, как Бакхус был выше этого в Городе Полу-Шага.
Теорию можно было оспорить. Эмоции можно было проигнорировать. Эти вещи были частью человека, но они были только частью.
Отвергнуть доверенность человека, означало опровергнуть всё, чем этот человек является. Это было открытым вызовом, ударом по лицу, и насмешливым подстрекательством: «Ты не тот, за кого ты себя выдаёшь, твоя душа не такая, какой ты говоришь, она является, и у тебя нет права говорить от лица тех, кто страдает под твоим ярмом. Я отказываюсь признавать это».
Естественно, это была трудная позиция, чтобы принять её против Тирана в его владениях. И это редко заканчивалось хорошо для обвиняющего. Но, если предположить что Тиран не тот, за кого он себя выдаёт, если предположить, что он не заслуживает говорить от лица тех, кто находиться под ним, тех, кого он заклеймил как часть своих владений, то было возможно сорвать корону с его головы. Было возможно свергнуть их с их тронов.
Было возможно уничтожить их. До тех пор, пока они не те, кем они заявляли что являются. До тех пор, пока они отклонились от принципов, в которых они поклялись, их можно было лишить помазания.
Но если они остались верны своим владениям? Если они являются теми, кем они заявляют что являются, во всём, и во всех отношениях? Что ж. В таком случае, если тебе повезёт, а Судьбы будут благосклонны, то возможно они оставят твоей семье труп, который те смогут сжечь.
Сол вёл вопиюще опасную игру, и самое весёлое было то, что он даже не понимал, что он вообще играет в неё. Не полностью, по крайней мере. Мир, который он видел через свои серые как буря глаза, был столь же жестоким, сколь и неблагодарным, хотя он и не говорил об этом. По его мнению, доверенность человека была статуей из дутого стекла. Будучи целой и незапятнанной при дневном свете, она ослепляла всех, кто её видел.
Но в случае бури, в случае неудачи, капитанская доверенность не трескалась как камень. Она не сгибалась, как ива, переживая бурю, пока та прижимала её к земле. Нет. Как это понимал мой глупый Римский брат, капитанский этос был таким же сверкающим, как стекло, и так же, как и стекло, он разбивался, прежде чем он сгибался.
Из-за этого мрачного понимания, из-за того, что его капитанская доверенность была разбросана под его ногами, как осколки стекла, Сол не считал свои действия тем, чем они являются. Он убедил себя в том, что весь мир видит вещи так же, как и он, и потому он даже не задумывался о репутации, что он создавал в сердцах и умах тех, кого касались его действия.
Для него имело идеальный смысл, что речь, которую он произнёс после завершения истории Хилона, прояснила все вопросы о его положении, потому что он сам слышал лишь часть её, даже когда он сам произносил её.
— Город Рим – это засоленные руины. Половины моей души, что живёт в Риме, оказалось недостаточно, чтобы свергнуть демонов восставшего Карфагена. Половине моей душе, которая родилась от Греции, придётся закончить оставшееся.
— Я проиграл, — признал капитан, и в жёстких рамках военных ожиданий Сола его доверенность разбилась как столь хрупкое стекло.
— Я выжил, — услышали Герои и Героини Греции, — и потому что они не смогли убить меня, я один сделаю то, что не смогли сделать пятьдесят тысяч человек – потому что даже половины меня более чем достаточно. Потому что даже половина меня стоит больше, чем вы все.
Возможно, это был культурный разрыв или зарождающееся чувство юмора из первородного осколка Вавилона, что переводил разговоры между культиваторами. Как бы то ни было, он не смог осознать, что Греки придают одним чувствам больше значения, чем другим. Поэтому он пошёл дальше, думая, что они продолжают следовать за ним из невысказанного чувства товарищества, а не потому, что он взвешивал каждое слово, что покидало его рот, словно его слушал сам Отец на Бушующем Небе. Не потому что он взвалил на свои плечи бремя других, словно это было не столько вежливостью, сколько ожиданием.
Он, по-видимому, был в каждом месте мира, в котором стоило быть. Он произносил имя Завоевателя без гримасы на лице, осматривал его разрушенные города и говорил о горестях павшей Македонской империи, словно он лично испытал это. Потому что с его точки зрения, его нация была столь же великой, как и нация Завоевателя, и потому её судьба была столь же трагичной.
Он говорил о мировоззрении Тиранов, словно он просто озвучивает своё мнение, потому что уроки и манеры его двоюродного деда были для него неприкосновенны. Как мог Скифас или кто-то ещё спутать его почтение к его наставникам с чем-то ещё? Конечно же, его намеренья были абсолютно ясны. Конечно же.
— Ты говорил с мёртвым богом, — уточнил Герой Косящего Шквала.
— Возможно. Но наш разговор был кратким, и он закончился разногласием, — сказал Римлянин, раздражённый и покрытый ожогами, ушибами и кровоточащими ранами, но живой. Одним из первых знакомств Сола с Греческими тайными культами были обряды посвящения Розовой Зари. Затем во Фракии он стал свидетелем того, как Скифас говорит с меньшей тайной, словно хтонический герой был его собутыльником.
Если с меньшей тайной можно было поговорить, её ответ можно было услышать, то почему нельзя сделать тоже и с великой тайной? Какая, в конце концов, разница? У него не было на что ссылаться. Это всё было одинаково безумным для него.
И, разумеется, когда наставник наставника его наставника, учитель, которого он разделил с кириосом Культа Розовой Зари, врезается в борт нашего корабля и его сожжённое и полумёртвое тело вытаскивается из моря, что делает капитан? Бежит ли он от гнева Тирана Полизалоса, Первого Сына чтобы Сгореть? Прислушивается ли он к отчаянным командам самого Учёного развернуть корабль и уплыть далеко-далеко? Естественно нет. Как он мог?
Это была его ответственность, в конце концов. Как он мог бежать в любое направление, кроме как к ней? Нет, Сол не отвернулся от Тирана, ждущего его на берегу. Он перепрыгнул перила и пошёл напрямую к нему. Он сказал Скифасу, что он намеревается сделать, и когда Скифас позволил ему, он предположил, что это потому, что Скифас был уверен в доброте Алеуаса.
Скифас думал, что Сол пошёл предлагать тому условия как равный.
Проблемой с искусственно созданной репутацией, разумеется, было то, что однажды, кто-то бросит ей вызов. Когда-то и где-то, но так же неизбежно, как и восход, что следует после заката, доверенность нужно было доказать. В какой-то момент тебе пришлось бы действовать как человек, которым, как ты всех убедил, ты являешься. В противном случае, твой этос пострадает. Он, возможно, и не разобьётся, не как стекло, коим Сол видел его, но он треснет. Он начнёт крошиться. И малу-помалу, кусочек за кусочком, он станет меньше.
Но точно так же, как неудачи ослабляют этос, победы делают его сильнее.
— Он сделал это, — прошептал Скифас, с золотым удивлением в глазах. Мы находились в самом дальнем краю границ Культа Бушующего Неба, притаившись в тени рядом с лестницей в небо, но это не мешало Герою. Мы были на Каукосо Монс, и пока Скифас был на этой горе, ветер мог принести каждое сказанное на ней слово до его ушей. Герой повернулся ко мне, радостно шепча, — Грифон, он сделал это! Алеуас согласился!
— Условия? — пробормотал я, убирая полуночную ткань во́рона с пути его ног.
Герой поспешно повторил их мне. Они были примерно такими, как я и ожидал. Сол пришёл на эту гору, ожидая величайшую битву, с которой он когда-либо сталкивался в одиночку, поэтому его требования были простыми и краткими. Алеуас будет сражаться вмести с нами против Полизалоса, когда и если возникнет такая необходимость. В обмен на это, он вернёт Ураганному Иерофанту его любимого Героя, однажды. И он воздержится от того, чтобы снова досаждать фракции Воющего Ветра на Каукосо Монс.
И однажды, когда и если у него появится такая возможность, он убьёт Глаз Бури и сбросит его тело с Ураганных Высот. На последнем пункте, мы оба согласились.
Это были лучшие условия, на которые мог надеяться Сол в данных обстоятельствах. Было просто прискорбно, что он работал, руководствуясь ложной предпосылкой, и из-за этого обращался к союзникам, с которыми ему не стоило даже и встречаться.
— Навёл ли Овод уже шороху? — спросил я. Скифас покачал головой, нахмурившись, пока он смотрел куда-то вдаль, он прислушался, но не смог ничего услышать.
— Я не могу слышать его, но... но это не значит, что его там нет.
Сократа можно назвать многими вещами, и с недавних пор к ним добавился "глупец", но он не был идиотом. Наша операция сделала его снова целым, но ему нужно время, чтобы действительно исцелиться, и он знает это. Его безумный рывок обратно в Олимпию уже разорвал слишком много наших швов, и за последние пару часов он потерял больше крови, чем в большинстве взрослых людей вообще было. Он был слаб. Он был уязвим. И хотя он наверняка вступится за Сола, если тому понадобится помощь, он не станет усложнять ситуацию больше, чем нужно.
Пока что Сол сделал то, зачем пришёл. И таким образом он ещё больше укрепил свою доверенность в уме Скифаса.
Я прижался затылком к горе и задумчиво посмотрел на бессмертную штормовую корону сверху.
— Ты восхищаешься им, — сказал я, и Скифас по-совиному посмотрел на меня.
— Солусом?
Я хмыкнул подтверждая.
— И что если да? — нахмурился Герой, его влияние плескалось на краю моего восприятия, словно отлив. — Ты говоришь, что ты им не восхищаешься? Он твой наставник.
Мой наставник. Это правда, технически. Сол научил меня большему количеству вещей, чем старик, назначенный мне в учителя Розовой Зарёй, напрямую или косвенно. Я считал его мастером в областях, что лучше всего ему подходили, потому что я никогда не встречал душу с большей решимостью, чем его. Но делало ли это его моим наставником, в том смысле, в котором подразумевал этот термин?
— У меня есть вопрос, — заявил я, Герой закатил глаза.
— Я думал, что никогда больше ни о чём меня не спросишь.
— "Пока мы оба не умрём или не вознесёмся", — согласился я, и мы оба умерли, в каком-то смысле. Наше нынешнее положение дел было продуктом того, что статуя Селены из духовного мрамора разбилась на куски, потому что на короткий момент они двое покинули земли живых и вошли в мрачные земли мёртвых. Мы с Солом, с другой стороны, испытали смерть в гораздо более прямом смысле: с каждым поворотом колеса, мы чувствовали, как алые струны жизни покидают нас. Это был настоящий жизненный опыт, даже если он не был сугубо наш.
Моё сердце дрогнуло у меня в груди, слабый шёпот в моём новом Героическом чувстве. Я слабо нахмурился бушующему небу, размышляя над различиями.
Всё это время я был более чем счастлив разжигать пламя заблуждений и танцевать на границе между правдой и ложью.
— Как ты стал Героем, Скифас? — спросил я, сердце прекрасного Героя замерло в его груди.
— ... Я уже сказал тебе...
— Ты сказал нам, что ты угрожал Глазу Бури в его владениях, — перебил я его, наблюдая, как молнии сверкают дюжину раз в течение одной секунды. Было что-то в поместьях Бушующего Неба, что заглушало шум бури, но она всегда была здесь. И её было невозможно игнорировать.
— Ты нарисовал нам картину Философа на грани славы, но ты не зажёг пламя. Кириос твоего культа, в конце концов, уступил. Так что заставило тебя переступить черту? Как ты стал Героем Косящего Шквала, и почему ты оказался здесь в Олимпии, когда брат, ради защиты которого ты рисковал всем, страдает в Городе Шквалов один?
Скифас закусил губу, колеблясь между рефлекторным отрицанием и желанием своего сердца сказать правду. Я дал ему последний толчок, что ему был нужен.
— На утро после похорон, в том питейном клубе. — Тихая интонация, которая забрала всю борьбу из него. — Я сказал тебе, что Сол пришёл за культурным опытом. Ты помнишь, что я сказал после этого? — мы оба знали, что он помнит.
— Ты сказал, что он сражается с демонами, — прошептал Скифас.
— Демонами на западном фронте, — повторил я. — Анастасия не отреагировала на это заявление или, по крайне мере, я этого не заметил. Возможно, она уже знала. Джейсон был удивлён, но даже не наполовину не так сильно, как ты.
"Демоны на западном фронте", сказал я весело, и Скифас повернулся, чтобы посмотреть на моего Римского брата так же, как утопающий смотрит на приближающийся корабль.
— Есть промежуток между днём, когда ты плюнул в Глаз Бури, и днём, когда ты впервые поднялся по лестнице в небо, — заключил я. — Что произошло в этот промежуток?
Если бы я задал этот вопрос ещё неделю назад, он бы даже не подумал о том, чтобы ответить мне. Но Фракия изменила многое. Для всех нас.
— Кириос... — наконец сказал Скифас, и тон его голоса дал понять, что он говорит не о Бакхусе. — Он не мог терпеть моего вида с того дня. Он не хотел иметь со мной ничего общего, но он не мог признать почему, потому что это ослабило бы его имидж. Поэтому он доверил мне задачу, подходящую для выдающегося сына Воющего Ветра. Что-то, с чем все могли согласиться, было жизненно важно.
— И это?
— Расширение, — ответил он, повернувшись на запад. Он выглядел травмированным, во многом походя на Сола, когда тот вспоминал свои дни в легионах. — Земли, на которых находится Город Шквалов, раньше имели другое название – "Житница". До того как ветра вырвали все посевы из земли, словно тысяча тысяч серпов, это была страна изобилия. Каждый год был богатым урожаями, а голод был далёкой и чуждой проблемой.
— До урагана, — размышлял я.
— До урагана. С тех пор земли обеднели, и Город Шквалов зависел от импорта необходимых продуктов от своих более богатых соседей. Эта зависимость была слабостью, но что мы могли поделать? Буря никуда не собиралась уходить. Что ещё мы могли сделать, кроме как расширяться?
— И твой кириос решил расширяться на запад через море, — понял я.
— И почему нет? — Скифас невесело улыбнулся, пожав плечами. — За Ионией не было ничего, кроме алых сыновей, варваров и пышных полей да горизонта, ожидающих прикосновения цивилизованной руки. Глаз Бури дал мне группу моих братьев и сестёр по культу, чтобы сопроводить меня в экспедиции, чтобы поддержать свой вид и чтобы избавиться от тех членов культа, что больше всех поддерживали меня и моего брата, и он сказал мне не возвращаться, пока я не обеспечу устойчивую колонию для его города.
Герой наклонил голову, снова понимающе смотря на меня.
— Ты знаешь, что мы нашли на западном фронте, Грифон?
Соль и пепел, и вой в ветре.
— Сколько из вас добралось обратно? — спросил я, Герой просто молча смотрел на меня. — Ах.
Правда путешествия Героев была в том, что невзгода была неизбежностью, а не угрозой. Трагедия настигала нас всех раньше или позже. Единственный вопрос был в том, достигла ли она тебя в начале или в конце.
Дэймон и Анаргирос Этос вознеслись в Героическое Царство в славе.
Скифас вознёсся в трагедии.
— ... Почему ты спрашиваешь? — надавил на меня Скифас после долгой паузы. На горизонте начали появляться первые лучи зари.
— Ты восхищаешься Солом, — сказал я, потому что это нужно было повторить. Когда Скифас закатил глаза и попытался заговорить, я помахал ему помолчать. — Ты решил последовать за ним, и это нормально. Пока ты знаешь, за чем ты следуешь. Пока ты готов к тому, что последует.
— Что ты имеешь в виду? — озадаченно спросил он.
— Сол решил, что он собирается помочь тебе убить твоего Тирана, и потому мы проследим, чтобы это было сделано, — заявил я, и моё сердце не дрогнуло от правды этого. — Но готов ли ты стоять с ним, как он готов стоять с тобой?
— Разумеется!..
— Точно? — надавил я, поднимаясь на ноги и наклоняясь ближе. Я не досаждал ему руками панкратиона или многозначительным взглядом, как я мог бы сделать раньше. Я пристально смотрел ему в глаза. Через мгновение он нашёл свою храбрость и посмотрел в ответ.
— Точно.
— Хорошо, — сказал я, сузив глаза. — Потому что когда всё будет сделано и сказано, он не собирается садиться на индиговый трон этого города и довольствоваться лаврами Бакхуса. Он собирается взять всё, до чего он сможет дотянуться, и затем он перекинет всё это себе через плечо, как ярмо, и пойдёт маршем через Ионии, распевая песни своего легиона.
Челюсть Скифаса сжалась, но к чести Героя, он не отвёл глаза.
— Вы оба сбежали от демонов однажды, — произнёс я тихое предупреждение. — Но Сол никогда не будет доволен простым "выживанием". Если ты с ним, ты против западной орды.
Скифас отвернулся, наконец, прерывая зрительный контакт...
И сплюнул на аметистовую вену горы Бушующего Неба.
— Хорошо.
Я почувствовал, как улыбаюсь.
Этот мир был железным. Его Героические души был избитыми и тусклыми, сделанными меньше Тиранами и их трагедиями. Этот мир был тенью того, чем он должен быть.
Но он не должен оставаться таким.
http://tl.rulate.ru/book/93122/4808501
Готово:
