Глава 372. Последний волк
Я почувствовал, как сознание, прежде затуманенное, внезапно прояснилось. Расплывчатое зрение и тяжелое дыхание пришли в норму. Разумеется, это не означало исцеления. Да и как можно оправиться, лишившись нижней половины тела и обеих рук?
Перед нами разгоралась лишь последняя вспышка угасающего пламени. Подобно огню, полыхающему ярче всего перед угасанием, мое тело переживало свой последний миг величия.
«Поразительно живучий».
Отсмеявшись, я безучастно уставился в небо. Несмотря на защитные заклинания, я каким-то чудом уцелев после столкновения двух разрушительных техник. И благодаря этому в итоге поделился с ним сокровенными историями. Я знал, что нить моей жизни крепка, но это переходило все границы.
И все же, как ни странно, хотя я собирался умереть без лишних слов, это излияние души принесло невероятное облегчение. Я чувствовал себя почти счастливым от мысли, что заклятый враг, оборвавший мою жизнь, сохранит память о моем пути.
— Все племена, что пошли за тобой, мыслят так же?
При этих словах я перевел взгляд на Карла Красиуса и тихо усмехнулся.
— Да, они все похожи на меня — готовы умереть и несовместимы с Империей.
Глупцы, отрицательно качавшие головами при приказе примкнуть к Империи ради спасения, идиоты, отвергавшие саму мысль о бегстве и заявлявшие, что лучше умрут кочевниками, нежели станут жить под одним небом с Империей. Обычный мусор, которому следовало исчезнуть ради рождения нового мира. Я вел этот сброд в качестве их вождя. Я подарил им шанс выплеснуть свою ярость в последний раз.
— Они последние из уцелевших, поэтому невероятно упрямы, и предложи я им сдаться — они бы потребовали, чтобы я сделал это первым.
До чего же нелепо, что люди, готовые биться до смерти вопреки любым моим решениям, заявляли подобные вещи.
— Империя проявляет великодушие к тем, кто добровольно сдается.
— Я знаю, именно поэтому я так и поступил.
Я ответил смехом на его негромкие слова. Его замечание служило проявлением заботы. Если, чисто гипотетически, эти люди дрогнут при известии о моей кончине — если они переломят свое упрямство и сдадутся Империи — он обещал обойтись с ними достойно.
— Они скорее покончат с собой, чем сдадутся, но все равно спасибо, что распахнул перед ними эту дверь.
Так я ответил со всей искренностью. Пусть их ненависть к Империи столь глубока, что они скорее сломают шеи, нежели склонят головы, я поблагодарил его за предоставленный шанс выжить.
Но в то же время это вызывает досаду. Почему они не могут просто слегка склонить головы, если это гарантирует им не только безопасность, но и власть?
«Впрочем, чья бы корова мычала».
Если вдуматься, я и сам выбрал смерть в бою против Империи. Какое право я имею надеяться на капитуляцию остальных? Каждый из них несет в сердце свои обиды, точно так же, как я несу свои.
«Обиды, значит».
Я ответил взглядом Карлу Красиусу и вновь устремил его к небу. Я сражался не только ради того, чтобы следовать за Каганом и претворить в жизнь общие идеалы, но и чтобы разобраться с собственной застарелой обидой.
Наш разбитый вдребезги идеал оказался кое-как достигнут ценой моей жизни и жизней моих воинов. Пусть нам и не удалось основать независимое государство, мы хотя бы избавили свой народ от угрозы со стороны Империи и обеспечили им процветание.
Но что сталось с моей личной обидой? Не с общим идеалом, а с той враждой, которую я лично лелеял в душе — удалось ли с ней разобраться?
«Я потерпел неудачу».
Как бы оптимистично я ни пытался рассуждать, я не мог ответить утвердительно. Моя личная обида бесследно исчезнет вместе с моей смертью.
Какой позор. Я разглагольствовал о соратниках и общем согласии, но так и не сумел разрешить личный спор. Хотя, будь это по-настоящему сугубо моим делом, я бы без труда смирился и двинулся дальше.
«Но как мне теперь смотреть в глаза матери?»
Это не было лишь моей прихотью. Для сына оказаться неспособным отомстить за обиду матери — непростительный грех.
Имперские солдаты, топтавшие кочевников словно насекомых, моя мать, подвергшаяся унижениям от этих вояк, женщина, подарившая мне любовь — ее жизнь заслуживала лишь проклятий. А после ее смерти от болезни — человек, заботившийся обо мне, простом племяннике, как о собственном сыне.
«Какая нелепица».
Все пошло прахом. Я пал, так и не покарав Империю, осквернившую мою мать, и не исполнив мечту человека, принявшего меня как родного сына.
Лишь сейчас, на пороге смерти, я окончательно это осознал. Мне казалось, я отбросил все сожаления и привязанности, но это была ложь. С самого начала я был полон привязанностей и жил лишь ради них. Я попросту закрывал глаза на обиды, с которыми не мог разобраться.
С тех пор как пал Каган, с той самой секунды, когда мой народ лишился надежды, кара Империи превратилась в вечно недосягаемую цель. Я так и не смог отомстить за страдания матери.
Вероятно, именно поэтому я столь рьяно цеплялся за наш общий идеал. Неблагословенное рождение, жизнь, лишенная возможности служить человеку, заменившему мне отца, и полное бессилие перед лицом чаяний моего народа.
Я бежал прочь, чтобы не смотреть правде в глаза, чтобы иметь хоть какое-то оправдание, когда в конце концов предстану перед матерью.
— Карл Красиус.
— Что?
— Каким я казался тебе все это время?
Я увидел, как исказилось лицо Карла Красиуса от моего внезапного вопроса. Я прекрасно его понимал. До чего же нелепо выглядит умирающий вождь, задающий столь бессмысленный вопрос. Особенно спрашивая о производимом впечатлении — очевидно, он считал меня законченным мерзавцем.
Но мне искренне хотелось это услышать. И не только потому, что рядом больше никого не было, но и потому, что мнение столь упорного и заклятого врага окажется точнее слов любого другого человека.
— ...Существует поговорка: у отца-тигра сын непременно оказывается сукиным сыном.
Произнеся это, Карл Красиус тяжело вздохнул и с раздражением добавил:
— Волки — тоже сукины дети.
— Ха-ха...
Я громко рассмеялся.
— Поистине высочайшая оценка.
Заметив, что от моих слов он поморщился еще сильнее, я закрыл глаза. Я высказал все, что требовалось, и услышал все, что желал. Огонь моей жизни сжег последние крохи сил, так что пришло время уходить.
Теперь, умирая наяву, я испытывал любопытство. Каким окажется загробный мир? Надеюсь, это единая обитель, без деления на рай и преисподнюю. Ведь если они разделены, моя мать попадет в рай, а я — прямиком в ад.
Пусть даже и так, но...
...если загробный мир все же един...
...и я увижу там свою мать...
...то скажу ей, что хоть и не сумел отомстить за ее обиду, но искренне пытался...
...и что мне все же удалось сберечь безопасность нашего народа своими скромными силами.
Поэтому прошу, этому никчемному сыну...
...скажи, что я со всем справился...
...что я выстоял в одиночку...
...хотя бы один-единственный раз...
......
Доргон закрыл глаза и больше уже ни разу их не разомкнул. Смягченная улыбка, застывшая на его губах, намекала на то, что он ушел, видя какой-то приятный сон.
(— Все кончено?)
«Да».
Я ответил голосу, зазвучавшему в моей голове, не отрывая взгляда от лица Доргона.
«Все кончено».
(— ...Да, все кончено.)
Вечное Синее Небо, заговорившее приглушенным тоном, вновь подало голос лишь спустя долгое время.
(— Когда-то я походила на единого бога. До того как возникло само понятие оседлой жизни, все расы континента вели кочевой образ жизни, а я была тем самым богом неба, которому они поклонялись.)
Пусть это и походило на внезапное самовосхваление, я слушал молча. Едва ли это было простым бахвальством.
(— Шло время, появлялись оседлые жители, а численность кочевников и их владения неуклонно сокращались. Разумеется, угасало и мое могущество.)
Я знал об этом. При нашей первой встрече Вечное Синее Небо упоминала, что «увядание бога кочевников под натиском оседлых племен — лишь вопрос времени», и с тех пор не раз сокрушалось по этому поводу.
(— Каким бы слабым я ни стала, кочевники продолжали почитать меня. Те дети оставались единственными созданиями, преданными мне, и только на их зов я всегда откликалась.)
В иной ситуации я бы обязательно вставил: «Похоже, теперь даже кочевники тебе не поклоняются», но сейчас предпочел промолчать. Голос Вечного Синего Неба перестал быть просто тихим — в нем отчетливо зазвучали слезливые нотки.
(— Я не утверждаю, что эти дети поступали правильно. Как они сами страдали от гнета оседлых народов, так и те терпели от их набегов. Пролито слишком много крови, и никто уже не вспомнит, кто нанес первый удар.)
Это чистая правда. История вечной вражды оседлых племен и степняков уходит корнями в столь глубокую древность, что определить зачинщика невозможно.
(— ...Но если даже я отвернусь от этих детей, никто больше не примет их... Могу я попросить об одной услуге?)
«Да, говори».
(— Если возможно, не мог бы ты предать тело этого мальчика огню? Кочевники предпочитают кремацию...)
«Понимаю».
(— Ах да, разумеется, перед этим поступай как сочтешь нужным. Использование тел врагов ради запугивания было обычным делом и среди кочевых племен.)
Я кивнул на поспешную оговорку Вечного Синего Неба, которая, вероятно, выдавала страх получить отказ. Просьба не представляла сложности. Империя тоже отдает предпочтение сожжению тел, а не погребению, так что я в любом случае предал бы его труп огню.
«Я все понял. Обязательно сделаю это, так что не переживай».
(— М-м-м, спасибо.)
Когда этот слегка облегченный вздох утих, я продолжил молча смотреть на безжизненное тело Доргона. Использование останков врага для устрашения — обычная практика. Как обезглавливание и выставление напоказ голов предателей — самый быстрый способ продемонстрировать участь любого, кто бросил вызов власти.
Но странное дело: мне совсем не хотелось поступать так. Мне хотелось просто сжечь тело Доргона по всем правилам.
«Жалость?»
Нет, вовсе нет. Я не собирался обелять его, заявляя, будто он «на самом деле был хорошим человеком». Вне зависимости от обстоятельств Доргон оставался явным врагом Империи.
Но и моя ненависть к нему бесследно испарилась. Доргон сполна расплатился за все своей смертью от моих собственных рук, и вместе с его жизнью исчезли и мои последние привязанности. Я не собирался защищать Доргона, но и причин ненавидеть его у меня не осталось.
«Ведь на его месте вполне мог оказаться я сам».
Без оправданий и без злобы — остался лишь холодный, беспристрастный взгляд на вещи. Участь Доргона могла стать моей судьбой. Сверни я со своего пути хоть на шаг, меня ждал бы точно такой же финал. Рассуждая в подобном ключе, мне хотелось отпустить его тихо, без лишней суеты.
...Но если задуматься, не это ли называют жалостью?
«Тьфу ты».
Хорошо, пусть это будет жалость. В конце концов, он мертв — разве я, как триумфатор, не могу позволить себе такую малость?
Слегка вздохнув, я полностью вывел ману из своего тела. Сражение завершилось, мне требовалось возвращаться назад, но я обнаружил, что лошади уже мертвы. Должно быть, их задело отголосками Раскола Небес.
Тогда я выпустил поток маны в небо в качестве сигнала. Резкое высвобождение огромного количества магической энергии посреди чистого поля заметил бы каждый. Если битва на их стороне тоже подошла к концу, они непременно кого-нибудь пришлют за мной.
«Все кончено».
Лишь теперь я окончательно осознал произошедшее. Все действительно подошло к концу. Пять лет взаимной вражды и три года мучительных привязанностей — со всем этим покончено. Наступил тот самый покой, о котором они так неистово мечтали.
«Все кончено».
Я медленно поднял голову и устремил взор к небесам. Должно быть, из-за столкновения двух Расколов Небес высь раскололась ровным крестом.
http://tl.rulate.ru/book/90306/21785735
Готово:
