Глава 391. Я сделал всё, что мог
Чу Юньшэну ни с того ни с сего какие-то непонятные люди проткнули ключицу. Хотя он блестяще и эффектно контратаковал, заставив весь зал ахнуть, выбив шлем женщины в золотых доспехах, он не успел задать ни единого вопроса, как Лао Сунь и остальные поспешно увели его.
Разумеется, он и спросить бы не смог — разодранное горло не издавало ни одного нормального звука. Однако, когда он увидел и услышал, как Лао Сунь, согнувшись в поклоне перед золотым воином, словно внук, без конца извиняется и, говоря о «расходах на лечение», тут же от лица неспособного говорить Чу Юньшэна выражает «тысячу благодарностей и бесконечную признательность» —
Чу Юньшэн внезапно замолчал. Лао Сунь ошибся в разведданных, задел силы, которым отряд №9 не мог противостоять, и ему пришлось извиняться ради собственной безопасности — это он мог понять, тут и говорить не о чем. Но то, что его, без всякой причины атакованного до крови и ранений, заставляют, словно внука, кланяться и выражать «тысячу благодарностей» виновнику, — от этого в груди невольно встал ком, будто вату проглотил.
Он не мог опровергнуть факт: здесь, в этом растительном массиве, пока он носит эту маску, Лао Сунь, как командир отряда, всегда представляет его.
Само по себе это было бы ничего — он всегда мог сделать что угодно ради выживания. Но после наступления тьмы он прятался, убегал, трусливо прикидывался мёртвым, делал всё что угодно, но никогда ещё не был так унижен — чтобы его атаковали, а он ещё с позором «тысячу раз благодарил». Даже в битве у горы Хуаншань, перед лицом бесчисленных врагов, он предпочёл бы умереть, но не сдаться. Когда же с ним было такое?!
Но среди всех этих людей этот ком унижения, застрявший в груди только у него, вдруг заставил его под совершенно иным углом впервые по-настоящему ясно увидеть себя самого с момента наступления Тёмной эры.
Внезапно он понял, почему ему приходилось учиться «бесчувствию», учиться чужому образу жизни — именно «учиться», а не, как та женщина, естественно встречать все бедствия и естественно сглаживать все душевные узлы.
Потому что, как бы он ни напоминал себе, ни убеждал себя, что нужно знать своё место, понимать, чего он стоит, — в глубине души у него всегда таилась искра гордости, гордости, принесённой древней книгой.
Эта искра гордости, словно семя, была похоронена в его сердце. С самого начала он отделил себя от других, глядя на всех — будь то друзья, родственники, братья или враги и те, кого он ненавидел, — с некой «свысока» точки зрения, которой сам никогда не замечал.
И в эру солнечного света, и в тёмную эру, даже у самого никчёмного человека в глубине души есть ощущение «одинокого самолюбования», и он всегда может найти в себе что-то «непохожее на других» как утешительную «гордость».
Эта вещь в эру солнечного света на словах называлась «достоинством»!
У каждого есть своя самооценка, своя гордость. Даже если никто другой её не признаёт, человек сам её подтверждает. В эру солнечного света у Чу Юньшэна было точно такое же состояние духа. Но с наступлением тёмной эры эта вещь претерпела удивительные изменения, которых он так и не заметил.
По мере того как его сила росла, а талантливые пробуждённые один за другим терпели от него поражение, это семя уверенности укоренялось всё глубже. Когда даже ледяные и огненные иномирцы и божественные насекомые не могли его одолеть, эта скрытая в глубине души гордость фактически достигла своего пика.
Но это не было чем-то хорошим. Когда скрытая в глубине души человека «гордость» и «самоуважение» слишком сильны, а реальность по-прежнему жестоко разбивает его в кровь, заставляя терять раз за разом и ничего не в силах сохранить, — этот контрастный удар и чувство поражения вызывают растерянную тоску и боль, не зная, что делать.
Чу Юньшэна вели под руки товарищи по отряду в масках. В полузабытьи мысли становились всё яснее. С самого начала эта укрытая гордость заставляла его думать, что он сможет спасти Юй Сяохая, — и он беспомощно наблюдал, как Юй Сяохай исчезает. Затем он думал, что спасёт любимых родных, — и снова беспомощно смотрел, как исчезает весь город Цзиньлин. Наконец, он думал, что сможет спасти Ша Дачуна, как брата, — и опять беспомощно видел, как Ша Дачун кончает с собой.
Каждый раз после потери он начинал отчаянно совершенствоваться, изо всех сил повышая уровень, стремясь к крайности. От этого сила становилась всё больше, та искра гордости — всё глубже пряталась и разрасталась. Но каждый раз в итоге он не мог спасти то, что, как ему казалось, мог удержать.
Когда слёзы уже высохли, скорби некуда было вместиться, и даже ненависть подошла к концу, — лишь из-за той скрытой в глубине души гордости и самоуверенности его душу продолжали мучить только сильное самообвинение и ненависть к собственной никчёмности.
Слишком сильная гордость при слишком слабых способностях, разбивающая голову в кровь, — вот корень всех противоречий и страданий.
Он всегда осознавал лишь одну сторону противоречия, поэтому просто, опустив голову, отчаянно соревновался с жестоким миром, изо всех сил стараясь повысить уровень и способности. Но ни разу по-настоящему не оглянулся на ту «гордость» и «самоуважение», которые всё больше отрывались от реальности.
Эта штука как «демон-искуситель в сердце»: чем сильнее способности, тем сильнее она, мешая ему принять жестокую реальность, которую неизбежно приходится принимать, мучая его противоречивую душу и влияя на каждое его движение, каждый поступок.
Женщина, несущая трупы, смогла принять свою участь с оцепенением только потому, что у неё не было сил бороться и сопротивляться; женщина с луком до самой смерти не могла избавиться от своей жажды лука, потому что её сила наделила её слепой гордостью; а разве он сам не таков?!
Чу Юньшэн вдруг словно очнулся от кошмара — в голове прояснилось.
С самого первого дня наступления тьмы он погрузился в этот кошмар, бесконечный цикл наваждения, из которого никак не мог вырваться, пока только что, в «тысячекратных благодарностях» старика в маске, подобострастного, как внук, вся его гордость и самоуважение не были разорваны в клочья, не осталось и дюйма. Клетка, державшая в плену его душу, наконец распахнулась, и с этого момента — полная свобода!!!
Я сделал всё, что мог...
Чу Юньшэн, глядя на знакомые тени, кружащиеся в его сознании, с облегчением подумал про себя. Одно «сделал всё, что мог» выразило всю ту горечь, что он так долго подавлял.
В этот миг всё его тело расслабилось, и прежде неведомое чувство «освобождения» нахлынуло на сердце, заставив слёзы течь по лицу. Эти слёзы были не за кого-то другого, а только за себя самого, только за его собственную, так долго заточённую душу.
Он позволил человеку в маске утащить себя, глядя на золотого латника и остальных, ему хотелось смеяться. Он очень, очень давно не смеялся «по-настоящему». Одеревеневший рот почти заставил его забыть ощущение улыбки.
— Немой, ты ещё и смеёшься? — удивлённо посмотрел на искажённую маской странную улыбку Чу Юньшэна тощий человек в маске.
Но Чу Юньшэн, не меняя улыбки, посмотрел на него в ответ, словно говоря: а почему мне нельзя смеяться? Я назло буду смеяться!
— Немой смеётся, что ему повезло остаться в живых. Будь я на его месте, я бы тоже посмеивался украдкой. Золотой латник-надзиратель! Если бы он и правда захотел убить немого, где бы немой был сейчас? Она даже своё оружие не использовала!
— Но, немой, ты и впрямь даёшь жару! Ты первый в нашем отряде масок, нет, во всём растительном лесу, не считая нашего командира, чёрного латника-надзирателя и зелёного латника-надзирателя, кому удалось с одного удара копьём сбить шлем с золотого латника-надзирателя! Думаю, скоро об этом узнают все в растительном лесу, парень, ты прославишься! А может, сам командир захочет с тобой встретиться! — взволнованно проговорил человек в маске, тащивший Чу Юньшэна.
Тощий человек в маске странно, пристально оглядел Чу Юньшэна и спустя мгновение сказал:
— Старший шестой, не говори, а возможно! Мы все недооценили немого. Говорят, когда его распределяли, никто не хотел брать, и батальон силком засунул его к нам в девятый отряд. А сейчас, Ван Большая Голова из седьмого и Гао Лаочжуан из десятого, наверное, кусают локти от досады! Вот это наш командир Сунь — молодец!
Не прошло и нескольких дней с начала «работы» Чу Юньшэна, как он был ранен, но у этого был и свой плюс. Помимо полученных от женщины-золотого латника так называемых «денег на лечение», это укрепило его положение в девятом отряде, хотя ему, в сущности, было на это наплевать.
Группа «шантажистов», потерпевших неудачу, кое-как перевязав Чу Юньшэна, тотчас же гурьбой направилась к следующей точке чёрного рынка — месту, где в городе растительного леса происходил самый низменный товарообмен людьми. Хотя там не было большой наживы, но и слишком глубоких связей тоже никогда не было.
Если уж говорить, что у кого-то на этой точке чёрного рынка и были какие-то покровители, то девятый отряд масок, пожалуй, и был их самым главным покровителем.
Это была черта борьбы за выживание самых низов общества, но для девятого отряда масок — настоящий рай. Здесь никто не смел перечить их воле. Они обладали правом по своему усмотрению приклеивать ярлыки вроде «шпион» и бесцеремонно отнимать у людей всё «имущество», «тело» и даже «жизнь».
Чу Юньшэну показалось, что они сейчас похожи на «городских управляющих» с какой-то улочки времён солнечной эпохи. Потому что, едва фигуры Лао Суня и остальных показались на улице, он услышал чей-то крик: «Маски идут! Бегите!»
А затем начался переполох: куры всполошились, собаки залаяли, банки и бутылки полетели на землю. Вся улица мигом превратилась в хаос: кто-то сворачивал лотки, кто-то толкал тележки, все в панике разбегались.
Когда они, запыхавшись, добежали до конца улицы, тощий человек в маске, занимавший третье место в их группе, докуривая самокрутку, повернулся из-за угла стены и выпустил им навстречу кольцо дыма.
Глядя на остолбеневшую толпу, тощий человек в маске потёр пальцами, державшими сигарету, зачесавшийся глаз и равнодушно произнёс:
— Старший семнадцатый, чего застыл? Бери! Сегодня тебе не повезло больше всех, братья разрешают тебе выбрать первому!
Он не использовал такое разбойничье слово, как «отбирать», и не прибегал к такой официальной формулировке, как «конфисковать», а употребил лишь одно очень небрежное слово «взять», будто находился у себя дома!
До какой же степени здесь всё прогнило и пало?
Старшим семнадцатым звали Чу Юньшэна. После того как его положение в девятом отряде укрепилось, первым изменением стало «повышение» с «Немого» до «Старшего семнадцатого». Лао Сунь был старшим, остальные пятнадцать масок выстроились по порядку, и так очередь дошла до Чу Юньшэна — он и стал старшим семнадцатым.
Чу Юньшэн скользнул взглядом по оборванной толпе. Люди тотчас опустили головы, избегая его взгляда, боясь, что он позарится на то, что у них в руках. Они робко попятились, и из-за тощих ног взрослых проглядывали испуганные глаза детей, напряжённо глядящих на масок.
Он вдруг протянул руку и «взял» у тощего человека в маске его самокрутку. Прислонившись к стене с копьём в руках, он затянулся, ощущая обжигающий вкус табачного дыма. Он не хотел вмешиваться ни в какие здешние дела, он хотел лишь насладиться этим мгновением покоя, наступившим после освобождения души.
К тому же он ещё не опустился до того, чтобы грабить людей, которые были ещё беднее его.
— Чёрт, да он моё сгрёб! — тощий тип в маске растёр пустые пальцы, опешил и принялся ругаться: — Вы, щенки, на что уставились? Что тут интересного? Жить надоело?! Мужики — налево, бабы — направо, быстро, живо построились, как я сказал!
Спасибо что читаете, для вас cтарался HoodRichLife
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://tl.rulate.ru/book/4378/551837
Готово:
