Цзянму даже не успела опомниться — всё было как во сне.
Она застыла на месте и лишь когда вошедший подошёл ближе, поспешно скрыла странное выражение лица.
На пороге стоял не Цзи Чэнь, а отец семейства — Цзян Цзиншань.В сравнении с её измождённым видом он был при полном параде: костюм, волокок к волоску, сияющий вид.
На койке лежала его любимая дочь, выношенная на руках. Видеть её в таком состоянии было больно, но что поделать? Раз уж так вышло, живым же не переставать жить своей жизнью.
Цзян Цзиншань отвёл взгляд от дочери и бесстрастно произнёс:
— Минъюэ, пора признать реальность. Ваньвань уже не очнуться. Я и сам не хотел забирать Сяое домой, но у клана Цзян такое огромное дело, нельзя…
Цинь Минъюэ вся оцепенела.
Дочь и так вынесла достаточно ударов. Она не хотела, чтобы та слышала ещё и грязные сплетни об отце.
Цинь Минъюэ вытерла слёзы:
— Давай выйдем и поговорим.
— Поговорим здесь, — не желая слушать её пустые упрёки, ответил Цзян Цзиншань. — Я звонил тебе много раз, ты не брала трубку. Сегодня я пришёл в основном сообщить: отец согласился, на его юбилейном банкете Сяое вернут родовое имя.
Его дочь ещё лежит здесь, а он, глядя ей в лицо, уже спешит впустить в дом незаконнорождённого. Было ли у него хоть каплю отцовской любви к Ваньвань?
Цинь Минъюэ дрожала от ярости. Рванувшись вперёд, чтобы схватить его за руку, она процедила сквозь зубы:
— Я сказала: выйдем и поговорим!
Цзян Цзиншань уклонился от её руки, нахмурился и раздражённо бросил:
— Выйти — и что изменится? Дочь в таком состоянии, о помолвке с кланом Цзи, само собой, речи быть не может. Я тоже должен думать о будущем клана Цинь. Минъюэ, я знаю, что несчастье с дочерью стало для тебя тяжёлым ударом. Я не хочу тебя принуждать. Если готова принять Сяое — приходи на банкет. Если не готова — я тоже не настаиваю. Подумай и дай мне ответ.
После ухода Цзян Цзиншаня Цинь Минъюэ даже не осмелилась обернуться и взглянуть на дочь.
Тот, кого она всегда глубоко уважала — муж, — давно завёл на стороне другую женщину и ребёнка. И едва с ней случилась беда, поспешил привести бастарда в дом. Увидев её на больничной койке, не проронил ни слова заботы, лишь выказал недовольство, что она больше не приносит клану Цинь выгоды.
— Что он только что имел в виду?
Из-за спины донёсся бесстрастный голос дочери. Цинь Минъюэ застыла.
Обернувшись, она выдавила натянутую улыбку, пытаясь прикрыть правду:
— Ваньвань, это дело взрослых. Тебе нужно беречь себя и поправляться.
Но Цзян Вань не собиралась сдаваться.
— Кто такой этот Сяое?
Цинь Минъюэ молчала.
— Вернуть родовое имя… — тихо повторила Цзян Вань. — Бастард?
В палате воцарилась мёртвая тишина.
— Значит, действительно бастард. Собирается ввести бастарда в семью — и вместо того, чтобы затаиться и молчать, у него хватает наглости явиться в больницу и досаждать тебе?
Что за день сегодня такой?
Даже у нас, звериных духов, принято хранить верность половинке. А у людей — моногамия, и всё равно столько мерзавцев!
Цинь Минъюэ сглотнула горький комок, сдавивший горло. Сжав руку дочери, она нежно произнесла:
— Мама всё уладит.
— Как уладишь? Согласишься принять бастарда? Или готова стерпеть измену мужа? А может, заставишь меня жить с бастардом в любви и согласии да слушать, как он называет вас папой и мамой?
Цинь Минъюэ инстинктивно покачала головой.
— Раз не хочешь — учись рубить сплеча. Запомни: нужно собрать побольше доказательств измены, прижать их к делу, найти лучшего адвоката. Даже если решишь развестись — ободрать его до нитки, поняла?
Цинь Минъюэ смотрела на неё со сложным выражением:
— Ваньвань, это твой отец.
— А он, когда изменял, думал о том, будем ли мы страдать, узнав об этом? Нет. Если бы думал — не явился бы ко мне в палату с такими речами. Раз он не хочет быть ни хорошим мужем, ни хорошим отцом — с чего нам думать о нём? Мам, он мне не отец. Ты — единственный родной человек в этом мире. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
Цзян Вань говорила обстоятельно:
— Если не хочешь разводиться — не надо. Но доказательства измены ты собери. И ещё: поставь в моей палате скрытую камеру. Я расторгну помолвку. Ошиблись они, и последствия должны понести они. Страдать и мучиться — им, а не нам.
Цинь Минъюэ сжала побелевшие губы и с болью вымолвила:
— Ваньвань, ты повзрослела.
— Пережив смерть и предательство, наслушавшись столько тошнотворных речей, — как не повзрослеть? Если нет — меня ждёт только смерть.
…
Цинь Минъюэ наняла частного детектива для слежки за личной жизнью Цзян Цзиншаня и Цзи Чэня и установила в палате Цзян Вань микро-камеру.
Она знала: в их высшем свете внебрачные связи — обычное дело. Немало супругов после свадьбы молчаливо вели свою игру, лишь бы не переходить границ. Никто не хотел разрывать эту тонкую завесу.
Странности Цзян Цзиншаня она замечала и раньше: порой от него пахло чужими женскими духами. Но она выбирала самообман, чтобы сохранить для ребёнка полную семью.
А теперь её терпение и уступки обернулись лишь ещё большей наглостью. Они пытаются отобрать у её дочери то, что принадлежит ей по праву, и даже загоняют её в угол.
Дочь права: нужно прокладывать путь для них обеих. Развод — неизбежен. Всё, что по закону причитается им с дочерью, она не уступит ни на йоту.
И она ни за что не позволит дочери повторить свою судьбу.
…
Цинь Минъюэ специально освободила Цзи Чэню и его любовнице место.
Сказавшись больной и отпустив сиделку на день, она попросила медсестёр присмотреть за Цзян Вань, но для надёжности позвонила Цзи Чэню и попросила его зайти в больницу.
Когда глубокая ночь завладела больницей, началась «ночная жизнь» Цзи Чэня.
Шэнь Цзяо злилась, что он бросил её одну в особняке. С наступлением темноты, одетая в откровенный наряд, она велела шофёру отвезти её в больницу.
И правда — что за важность сидеть с растением? Ноги-то у него не отсохли!
К тому же в больнице есть врачи и медсёстры.
Она поставила купленный ужин на стол, покосилась на лежащую на койке и скривила губы в презрительной усмешке.
Великая госпожа из клана Цзян — а теперь только и может, что лежать пластом!
Когда Цзи Чэнь вышел из ванной, она обвила его шею руками, потянулась к губам. В перерывах между поцелуями она томно прошептала:
— Ачэнь… ужин невкусный… съешь меня?
— Маленькая бестия.
При этих словах по коже Цзян Вань побежали мурашки.
Они страстно целовались, сдавленные стоны разносились по тихой палате. Раздался скрип койки — и оба повалились на неё.
Кровать скрипела и скрипела. Сколько прошло времени — неизвестно, пока наконец низкий рык вместе с женским криком не возвестили конец.
Не успел рассвет и забрезжить, зазвенел будильник. Шэнь Цзяо первой покинула палату.
Цзи Чэнь переоделся в одежду, доставленную помощником, и привёл себя в божеский вид — будто ночного бесчинства и не бывало.
Он мог притвориться, что ничего не случилось. Но камера — не могла.
Работающий объектив зафиксировал каждое мгновение минувшей ночи — со всех сторон и под всеми углами.
http://tl.rulate.ru/book/201871/23767705
Готово:
