Су Цзяньго сгорбился, лоб его был прижат к слабому, едва различимому движению в свертке, укутанном в грязное ситцевое одеяльце. Обжигающие слезы падали на холодный пеленальный платок, оставляя темные пятна отчаяния. Его тело сотрясалось в неудержимой дрожи, а горло сдавило тяжелое рыдание, из которого вырывалось лишь хриплое, прерывистое дыхание, подобное скрипу старого меха в мертвой тишине. Слабое тепло, заключенное в пеленах, словно раскаленное клеймо, жгло его испачканные кровью ладони и разбитое сердце — последнее тепло, что Гуйлань отдала ценой своей жизни, такое тяжкое, что ему стало трудно дышать.
Су Вэйминь по-прежнему крепко сжимал холодную, окаменевшую руку старшей сестры Гуйлань, лицо его было опущено в безжизненную складку руки, тело его содрогалось в судорогах от рыданий. Хриплый, надломленный плач постепенно сменился бессильным всхлипом, слезы, смешанные с грязью, оставляли на холодной коже сестры уродливые разводы, словно он выплакивал последние силы.
Су Вэйдун стоял спиной к ним, окаменевший у разрушенной стены. Кровь струилась из его разбитой в кровь, с переломанными костяшками правой руки, оставляя на серой стене броские красные следы, и падала каплями на осколки камней под ногами. Его багровые глаза были прикованы к этим кровавым пятнам, грудь тяжело вздымалась, из горла вырывалось глухое, низкое шипение, словно внутри него рвало и металось обезумевшее, запертое в ловушке существо, не находя выхода. Боль от стены и от собственной руки стала единственным, жестоким якорем, подтверждающим его «существование» в этот момент.
Над руинами висело застывшее безмолвие, глубже самой смерти. Лишь редкие крики и мольбы о помощи, доносящиеся издалека, подчеркивали застывшее отчаяние этого места. Холодная пыль парила в сером свете, словно невидимый саван, покрывая застывшее, подобное арке, тело Су Гуйлань, покрывая холодное «я» Су Вэйдуна в глубине руин, и трех мужчин, чьи души были раздавлены этим огромным горем.
Именно в этот момент —
— У… уа —!
Очень слабый, наполненный влагой всхлип, словно крошечный камешек, внезапно упал в эту мертвую воду отчаяния.
Это была Су Сяогуан.
Этот слабый всхлип, казалось, исчерпал все оставшиеся силы младенца, и на мгновение прервался. В этой удушающей паузе, руки Су Цзяньго, обнимавшие ее, резко напряглись, всхлипы Вэйминя, уткнувшегося в руку старшей сестры, мгновенно замерли, даже тяжелое дыхание Вэйдуна, казалось, на секунду остановилось.
Затем —
— Ва —!!! Ва а —!!!
Накопившийся страх, проистекающий из инстинкта самосохранения, и огромное чувство дискомфорта, подобно прорвавшей плотину волне, внезапно вырвались из этого крошечного тельца! Плач уже не был слабым всхлипом, а стал резким, звонким, раздирающим душу! Этот звук пронзил грязный цветочный сверток, окутывающий ее, пронзил развеивающуюся пыль смерти, словно закаленная в огне, холодная и острая игла, он впился в застывшее, тяжелое отчаяние, витающее над руинами!
Этот плач возник так внезапно, так резко, так… полно жизни! Он совершенно не вязался с этим местом смерти, похоронившим все тепло! Он нес в себе первобытный страх младенца, неприкрытый, и сильное желание теплого объятия, он скорбно разносился над мертвыми руинами, становясь все выше и выше, все более беспомощным!
— Ва а —! Ва —!!!
Этот пронзительный крик, словно молния, расколовшая хаос!
Су Цзяньго резко поднял голову! На его лице, испачканном кровью и слезами, глаза, опустошенные и потерявшие фокус от огромного горя, внезапно сузились! Он инстинктивно сжал руки, склонил голову и посмотрел в объятия — крошечное тело в его руках яростно извивалось и дергалось, испачканное грязью личико покраснело, рот был широко раскрыт, обнажая нежные десны, оно изо всех сил издавало этот первобытный вопль, провозглашающий жизнь! Теплые слезы снова хлынули потоком, но на этот раз это было не чистое отчаяние, а острый, живой страдание и… ответственность, вырванные из оцепенения этим плачем! Его окаменевшие пальцы начали неуклюже, слегка дрожа, поглаживать сверток, пытаясь успокоить эту внезапную бурю, и из горла наконец вырвался нескладный шепот: «О… о… Сяогуан… не плачь… дядя рядом…»
Су Вэйминь, словно обожженный этим плачем, резко поднял голову из ледяных объятий старшей сестры! Его лицо, покрытое следами слез и грязью, выражало растерянность и изумление, покрасневшие глаза тупо смотрели на крошечный сверток, рыдающий в объятиях старшего брата. Этот звонкий, полный жизни плач, словно ледяная игла, пронзил его оцепеневшие от горя нервы. Он посмотрел на безжизненную старшую сестру, затем на Сяогуан, рыдающую из последних сил, и огромная разрывающая боль заставила его на мгновение забыть о плаче, он лишь открыл рот и издал бессмысленный звук: «А… а…»
А Су Вэйдун, стоявший к ним спиной, внезапно содрогнулся! Его окровавленная, разбитая рука, ударяющаяся о стену, неосознанно разжалась. Он медленно, крайне скованно обернулся. Его багровые зрачки больше не были прикованы к кровавым следам на стене, они прошли сквозь дрожащее плечо старшего брата, сквозь растерянное лицо младшего брата, и устремились к младенцу в объятиях старшего брата, рыдающему из последних сил.
Этот звонкий и мучительный плач, словно невидимый кнут, хлестнул по его сознанию, охваченному абсурдом и жаждой разрушения. Он увидел испачканное грязью, покрасневшее от плача личико Сяогуан, увидел ее широко открытый, рыдающий рот, увидел ее крошечное тело, завернутое в грязный цветочный сверток, которое яростно вздымалось от крика… Эта борьба живого существа составила самый жестокий и резкий контраст с ледяным трупом «себя» в глубине руин в его сознании, с застывшей позой защиты старшей сестры!
Невыразимое, смешанное с острой болью, растерянностью и едва уловимой, почти неощутимой «ощущением существования», словно смесь ледяной воды и кипящего масла, внезапно хлынуло в его душу, почти поглощенную пустотой. Его окровавленная рука беспомощно свисала вдоль тела, густая кровь капала с кончиков пальцев, падая на холодные осколки камней с очень тихим «так… так…», переплетаясь со звонким плачем Сяогуан.
— Ва —!!! Ва а —!!!
Плач Су Сяогуан ничуть не ослабел, наоборот, стал еще более надрывным, так как никто не успокаивал ее. Этот плач разносился над руинами, похоронившими близких, пронзительный, неуместный, полный болезненных требований жизни. Он перестал быть слабым огоньком, превратившись в зубило, в молот, несущий грубую силу жизни, раз за разом, жестоко нанося удары по застывшим от горя и смерти нервам трех мужчин, вырывая их из трясины отчаяния и возвращая к этой холодной и жестокой реальности.
Этот плач — самое беспомощное обвинение новорожденного, потерявшего мать, миру, и самый жестокий, но неоспоримый зов к жизни, данный судьбой над руинами — он объявлял, что смерть неотвратима, а жить, неся эту въевшуюся в кости боль и неподъемную ответственность, жить дальше, стало единственным и необходимым выбором.
http://tl.rulate.ru/book/198672/22448421
Готово:
