Ровно в полдень заводской гудок, подобный буддийскому возгласу «Спаси и сохрани», пронзил три этажа.
Чэн Сяолюй, следуя за толпой, медленно брел к столовой. Ноги его отяжелели, будто к ним привязали мешки, набитые грязным песком, и каждый шаг сопровождался скрипом коленных суставов. Звук швейных машин из цеха все еще гудел в ушах, словно там поселились тысячи крошечных пчел. Расковырянный вчера иглой кончик пальца теперь болел от пота, жгучий, как приложенное раскаленное железо.
Едва Чэн Сяолюй толкнул дверь столовой, как на него хлынул поток горячего воздуха, смешанный с запахами пота, масла и прокисшей еды. Он неосознанно поморщился. Это было не место для еды, а скорее поле битвы без видимых признаков войны. У четырех раздаточных окон выстроились извилистые очереди. Мужчины и женщины толкались, кто-то громко болтал, кто-то нетерпеливо притопывал ногой, а кто-то, пользуясь суматохой, втискивался вперед. Ругань и перебранки то и дело вырывались наружу.
Чэн Сяолюй сжимал в кармане карточку для питания, которую Цинь Хуайжу сунула ему утром. Края пластиковой карточки терли ладонь, где вчерашняя мозоль от переноски ткани только начала затягиваться. Каждый толчок отдавался тупой болью. Он, съежившись, встал в конец очереди, стараясь никого не задевать. Но сзади постоянно кто-то толкался. После долгого пребывания в цехе у всех накопилась какая-то нервозная раздражительность.
— Быстрее, быстрее! Что ты копаешься, другим людям мешаешь! — не выдержал бородатый рабочий позади и сильно толкнул его в спину локтем.
Чэн Сяолюй потерял равновесие и, пошатываясь, налетел на плечо стоявшей впереди работницы. Та обернулась, ее брови взметнулись вверх, а взгляд, острый как нож, впился в него: «Слепой, что ли? Смотреть под ноги не умеешь?»
— Из-ви-ните, — поспешно опустил голову он, его голос был едва слышен, как комариный писк.
Очередь двигалась мучительно медленно. Каждый шаг был пыткой. Наконец добравшись до окна, он увидел раздатчицу с вытянутым лицом. Она стучала ковшом по тарелке с натужным звоном. Не успел он ничего сказать, как «бряк» — на тарелку опрокинули ковш вареной капусты, а поверх прозрачного бульона плавали несколько жирных, отталкивающих кусков мяса. Вид был отвратительный.
— Следующий! — прокричала тетка, не поднимая глаз, словно объявляя смертный приговор.
Чэн Сяолюй поднял руку с карточкой, как вдруг его запястье кто-то мягко коснулся. Ощущение было невесомым, будто перышко скользнуло по коже. Он замер, поднял голову и глаза его мгновенно просветлели. Цинь Хуайжу, откуда ни возьмись, стояла за окном. На ней был выцветший синий фартук, волосы аккуратно уложены под белым колпаком, открывая гладкий лоб и маленький подбородок.
Она ничего не сказала, лишь подмигнула ему, ловко взяла его тарелку, повернула запястье и наложила полную ложку тушеной свинины поверх капусты. Ярко-красный соус стекал по кускам мяса, аромат был таким, что слюнки потекли. Затем она из соседней тарелки взяла золотистый жареный омлет и аккуратно положила его сверху, заботливо поправив, чтобы тарелка выглядела полной.
— Ты еще растешь, нужно хорошо питаться, чтобы были силы работать, — ее голос звучал мягко и сладко, как вечерний бриз, дующий сквозь личиновый лес, с легкой, сладковатой влажностью, согревающей душу.
Чэн Сяолюй тупо смотрел на гору тушеной свинины и омлет на тарелке, и вдруг у него заслезились глаза. Очередь вокруг возмутилась, раздались свист и шиканье: «Почему ему дают так много?», «Да, мы все видим!», «Эта вдова Цинь опять устраивает привилегии!»
На лице Цинь Хуайжу не отразилось ни тени волнения. Она по-прежнему выглядела мягкой, но ее ковш двигался с такой точностью, что когда она накладывала следующему рабочему, блюдо лишь слегка прикрывало дно тарелки. Ни придраться, ни предъявить претензий. «Не торопитесь, еды хватит на всех, берите понемногу», — ее голос был негромким, но в нем чувствовалась неоспоримая уверенность.
Чэн Сяолюй, держа тарелку, чувствовал себя неловко и поспешил занять место в углу. Он осторожно откусил кусочек омлета. Золотистая скорлупа треснула, жидкий желток потек по уголкам рта. Нежный и ароматный, это был лучший омлет, который он ел с тех пор, как устроился на завод.
Разговоры за соседним столом доносились обрывками, впиваясь в уши, как иглы: «Видел? Вдова Цинь опять балует этого парня, такой беленький, само очарование.», «Я слышал, начальник Ли вчера вечером был у нее в общежитии, неизвестно что там произошло, но сегодня утром начальник Ли хромал.»
Не успели они договорить, как раздался пронзительный крик. Чэн Сяолюй поднял голову. Бай Цзе, неся миску горячего супа, проходила мимо соседнего стола. Миска «случайно» накренилась, и обжигающий суп облил брюки только что говорившего.
— Ешь и рот не закрывается? — Бай Цзе, скрестив руки на груди, холодно посмотрела на зевак: — Заводские правила забыли? За сплетни за спиной полагается такое наказание.
Ее голос был негромким, но в нем чувствовалась пугающая сила. Весь зал мгновенно затих. Даже звук соприкосновения палочек с тарелками стал тише. Больше никто не смел говорить ерунду, лишь иногда любопытные взгляды украдкой бросались в сторону Чэн Сяолюя.
Чэн Сяолюй опустил голову, делая вид, что сосредоточен на еде, но уши его были настороже. Две работницы напротив тихо переговаривались, и слова, услышанные им, сжали сердце: «Сестра Цинь такая добрая, сегодня она опять поделилась своей едой с детьми из группы малолетних рабочих.», «Именно так, она всегда так. Каждый раз, когда она дает нам больше, она сама ужинает парой холодных булочек с соленьями. Жалко смотреть.»
Он резко поднял голову и посмотрел на раздаточное окно. Цинь Хуайжу стояла там, спиной к нему, разбирая подносы с едой. Воспользовавшись моментом, когда никто не обращал внимания, она украдкой брала куски мяса из своего обеденного контейнера и отдавала двум худеньким работницам рядом. Солнечный свет, проникая сквозь верхние вентиляционные окна столовой, обрамлял ее фигуру пушистым золотым ореолом, делая ее образ особенно нежным, но с оттенком трогательной упрямства.
В этот момент тень накрыла его стол. Сердце Чэн Сяолюя екнуло. Он поднял голову и увидел трех наглых рабочих, которые невесть откуда появились перед ним. У главаря на лице зияла уродливая шрамовая отметина. Это был тот самый парень, который на поезде отобрал у него место и которого он пинул ногой!
— Ого, да это же тот малявка? Не ожидал, что он и впрямь устроится на завод? — Шрамолицый плюхнулся на стул напротив него и нарочито пнул ножкой его табуретку, издавая противный скрежет. — Слышал, ты парень не промах? Уже успел прибиться к вдове Цинь?
Чэн Сяолюй крепко сжал палочки, костяшки пальцев побелели. Жир от омлета стекал между пальцами, липкий, но ему было не до вытирания. Боковым зрением он заметил, что Цинь Хуайжу у окна прекратила работу и обеспокоенно смотрит в их сторону. А недалеко стоявшая Бай Цзе что-то пересчитывала, будто еще не заметила происходящего.
— Тебя спрашивают! Ты что, немой? — стоявший рядом Желтые волосы, видя его молчание, протянул руку, чтобы перевернуть его тарелку. — Поел за счет вдовы Цинь, так теперь и игнорировать будешь?
Что-то внутри Чэн Сяолюя оборвалось. Он внезапно поднял руку, схватил Желтые волосы за запястье, резко свернул его и одновременно взял тарелку перед собой, опрокинув обжигающий суп прямо на ширинку Шрамолицего.
— Ааа! — Шрамолицый издал пронзительный визг, схватился за ширинку и подпрыгнул. Лицо его побагровело, он топтался на месте от боли.
Чэн Сяолюй встал, воспользовавшись суматохой, и, приблизившись к уху Шрамолицего, прошептал, понизив голос, с холодной жестокостью: «Как сломалась нога у начальника Ли, хочешь попробовать?»
Лицо Шрамолицего мгновенно стало бледным, глаза наполнились ужасом. Он, конечно, знал о начальнике Ли. По всему заводу ходили слухи, что начальник Ли, зайдя ночью в общежитие Цинь Хуайжу, был сброшен с лестницы и сломал ногу, но никто не знал, кто это сделал. Услышав слова Чэн Сяолюя, он похолодел и посмотрел на Чэн Сяолюя с испугом.
Двое других рабочих, увидев это, засучили рукава и собрались броситься в драку. Но в этот момент в столовой погас свет, и все пространство погрузилось в кромешную тьму. Крики, грохот падающих столов и стульев, мелькающие тени в темноте — полный хаос.
Чэн Сяолюй хотел нащупать оружие, как вдруг его запястье крепко сжали. Рука была мягкой, но сила в ней была неоспоримой. Она потянула его к задней части столовой. Он чувствовал легкий запах мыла, исходивший от нее — это был запах Цинь Хуайжу.
— Сюда! — голос Цинь Хуайжу звучал торопливо, но по-прежнему мягко.
Она затолкнула его в маленькую комнату и, повернувшись, щелкнула замком. В темноте он чувствовал, что она стоит прямо перед ним. Ее учащенное дыхание касалось его лица, принося тепло, от которого его сердце почему-то забилось быстрее.
— Они тебя узнали? — в голосе Цинь Хуайжу слышалась тревога.
Чэн Сяолюй кивнул, горло его пересохло, он не мог говорить. В темноте он смутно ощущал, как ее тело слегка дрожит, должно быть, ей страшно. Кладовая была заставлена мешками с мукой и рисом. Во время бега он случайно опрокинул несколько мешков, и пыль белой муки поднялась в воздух, заставляя кашлять.
— Не бойся. — Эти слова вырвались сами собой. Произнеся их, Чэн Сяолюй сам удивился. Он ведь был всего лишь малолетний рабочий, которому нужна защита, а теперь он утешал Цинь Хуайжу.
В темноте раздался легкий смех Цинь Хуайжу, звонкий и мелодичный, как колокольчик на ветру. «Ты еще и меня утешать вздумал». Ее рука в темноте нащупала его руку и осторожно положила ему в ладонь что-то круглое и твердое. «А Ли была права, ты совсем не овечка, а маленький волчонок, прячущий когти».
Чэн Сяолюй сжал леденец. Узор на обертке царапал ладонь, но на душе было тепло. Он знал, что А Ли — лучшая подруга Цинь Хуайжу на заводе.
Снаружи раздался разъяренный крик Шрамолицего: «Вдова Цинь! Отдай парня! Иначе мы выбьем дверь!» За этим последовали сильные удары по двери, которая затрещала.
Чэн Сяолюй наощупь добрался до угла, нащупал тяжелую скалку и крепко сжал ее в руке. Он уже хотел броситься к двери, как вдруг Цинь Хуайжу мягко положила руку ему на плечо. Ее ладонь была мягкой, теплой, касаясь плеча, и это мгновенно успокоило его.
Он почувствовал, как Цинь Хуайжу в темноте поправила воротник, а затем нарочито растрепала свои волосы. В следующее мгновение она резко распахнула дверь.
— Насилуют! — пронзительный крик разорвал ночную тишину, наполненный плачем, и мгновенно привлек внимание всего зала.
Звук ударов в дверь прекратился. Чэн Сяолюй, стоявший за дверью, увидел, как Цинь Хуайжу бросилась ему в объятия, уткнулась в его плечо и беззвучно рыдала. Ее тело слегка дрожало, волосы растрепались — вид был крайне жалкий.
Вскоре прибежала охрана с фонариками. Лучи света осветили троих рабочих. «Что здесь происходит?!» — резко спросил начальник охраны.
— Они, они хотели меня… насилия! — Цинь Хуайжу подняла голову, глаза ее были красными, ресницы покрыты блестящими слезами, она выглядела такой беззащитной. — К счастью, этот ребенок спас меня.
Трое рабочих, Шрамолицый в том числе, не могли оправдаться. В хаосе, а также в таком виде Цинь Хуайжу, кто угодно поверил бы ее словам. Охрана, не раздумывая, схватила троих рабочих, повалила их на землю, скрутила руки и потащила наружу.
Чэн Сяолюй поддерживал дрожащее плечо Цинь Хуайжу. Он чувствовал, как ее кончики пальцев легко провели по его спине, затем еще два раза, а последний раз задержались. Сердце его дрогнуло. Он внимательно вслушивался в ощущения: это были три слова: «Иди к Бай Цзе».
Свет снова загорелся. Люди в столовой собрались посмотреть на происходящее. Чэн Сяолюй опустил голову и посмотрел на Цинь Хуайжу в своих объятиях. Ее слезы на ресницах мерцали в свете, как две хрустальные жемчужины. Но он случайно заметил, как уголки ее губ изогнулись в едва заметной, скрытой улыбке, такой быстрой, что казалась иллюзией.
Его сердце резко забилось, словно маленький олененок метался внутри.
Порядок в столовой постепенно восстанавливался. Все вернулись на свои места и продолжили есть. Только иногда кто-то украдкой бросал сюда взгляды. Чэн Сяолюй отпустил Цинь Хуайжу, вернулся на свое место, медленно развернул конфетный фантик и положил конфету в рот.
Сладкий вкус разлился по языку, смешиваясь с легким запахом мыла из волос Цинь Хуайжу, ароматом соуса от тушеной свинины и запахом жареного омлета. Он оставался на зубах надолго. Он посмотрел на дымящуюся еду на тарелке, и на сердце его внезапно нахлынуло невиданное тепло.
Это было не тепло сытости от еды, а чувство надежности от того, что кто-то тебя защищает, кто-то о тебе заботится.
Чэн Сяолюй сжимал записку, кончики пальцев слегка горели. Он поднял голову и посмотрел на раздаточное окно. Цинь Хуайжу как раз тоже смотрела на него. В момент их встречи взглядами она быстро отвела глаза, мочки ушей покраснели, и она снова уткнулась в раздачу еды рабочим, хотя ложка в ее руке, казалось, стала более устойчивой.
Он осторожно сложил записку и положил во внутренний карман. Внутри него смешались напряжение и ожидание. Он не знал, что Цинь Хуайжу хочет ему дать, и будет ли встреча опасной, но он ясно понимал, что больше не может отказать ей ни в одной просьбе.
Сладость той конфеты все еще витала во рту, словно тонкая нить, один конец которой был связан с ним, а другой — с Цинь Хуайжу. В этом холодном, шумном заводе зародилось скрытое и двусмысленное чувство.
http://tl.rulate.ru/book/198564/22122426
Готово:
