На верхнем этаже, в личных покоях, наконец-то воцарилась атмосфера, которую сложно было назвать теплой, но, по крайней мере, она перестала быть такой напряженной.
Гу Яньцы сидел на диване, перед ним лежали бумаги, но он их не читал. Только что закончилась короткая видеоконференция, и на его лице застыла тень усталости. Долгое сидение снова вызвало привычное, тревожное ощущение переполненности внизу живота, но он усиленно игнорировал его.
Су Ваньвань сидела за столом неподалеку, быстро записывая что-то в ноутбуке — вероятно, его медицинский дневник или новый план реабилитации. Когда она работала, она была предельно сосредоточена, линии ее профиля были мягкими, но отстраненными.
Няньнянь сидел на ковре, играя с каким-то дорогим на вид детским конструктором, пытаясь построить «очень-очень высокую башню». Он играл серьезно, поджав губы, и время от времени тихонько, досадованно вздыхал, когда башня рушилась, но потом упорно начинал снова.
Эту странную, тихую «гармонию» нарушил один невинный вопрос Няньняня.
Он поднял личико, его большие, как черные виноградины, глаза посмотрели на Гу Яньцы, сидящего на диване, полные чистого недоумения: — Папа, почему ты всегда сидишь и не бегаешь со мной? Мальчики в нашем детском саду, их папы бегают с ними, поднимают их высоко.
Детский голос прозвучал чисто, словно камешек, брошенный в спокойное озеро.
Пальцы Гу Яньцы, сжимавшие бумаги, резко напряглись! Края бумаги слегка деформировались под его хваткой.
В тот момент словно невидимый, ледяной клинок с невероятной точностью вонзился в самое мягкое и самое болезненное место его сердца!
Почему всегда сижу?
Потому что он не мог бегать. Он даже не мог долго и ровно стоять. Поврежденные крестцовые нервы лишили его, как нормального мужчины, как нормального отца, самой базовой способности — свободно бегать, легко поднимать сына над головой, как делают все другие отцы, выражая свою любовь силой и действиями.
Он мог только сидеть или, опираясь на руки и мышцы кора, кое-как стоять мгновение. Он был словно заключенный, запертый в роскошной клетке, где даже самая простая родительская радость стала несбыточной мечтой.
Детская интуиция часто бывает самой прямой и самой жестокой.
У Гу Яньцы словно что-то застряло в горле, он не мог издать ни звука. Он смотрел в чистые, полные ожидания и недоумения глаза сына, и беспрецедентная, глубокая боль и чувство бессилия, подобно ледяному приливу, полностью поглотили его. Он открыл рот, но обнаружил, что не может придумать даже приличной лжи.
Неужели сказать ребенку, что твой папа — инвалид и не может даже побегать с тобой?
Огромный комплекс неполноценности и отчаяние, словно черные лозы, мгновенно оплели его сердце, сжимая все сильнее, почти до удушья. Он инстинктивно отвел взгляд от сына, линия подбородка напряглась, лицо стало бледным, почти прозрачным.
Сидевшая рядом Су Ваньвань видела все это. Она заметила мимолетную, глубокую боль в глазах Гу Яньцы, увидела, как его тело мгновенно напряглось, а кулаки сжались.
Ее сердце тоже слегка сжалось.
Она отложила работу, подошла к Няньняню, присела рядом, нежно погладила его по голове и мягко сказала: — Няньнянь, папа устал работать, ему нужно отдохнуть. К тому же, папа раньше повредил ногу, он не может заниматься слишком активными видами спорта. Мы и так хорошо играем с конструктором, смотри, папа все время смотрит на тебя, правда?
Она пыталась объяснить ребенку понятным языком, чтобы сохранить ускользающее достоинство Гу Яньцы.
Няньнянь с недоумением посмотрел на маму, потом на Гу Яньцы, который, опустив голову, молчал. На его личике мелькнуло разочарование, но он послушно кивнул: — Ох… тогда папа отдыхает. Няньнянь сам построит башню для папы.
Ребенок опустил голову и продолжил играть с конструктором, но прежнее воодушевление, казалось, немного померкло.
Объяснение Су Ваньвань было подобно тонкой вуали, временно скрывшей окровавленную правду, но не сумевшей устранить невидимый разрыв между отцом и сыном.
Гу Яньцы по-прежнему молчал. Он не почувствовал никакого облегчения от того, что Су Ваньвань его выручила, наоборот, это показалось ему еще более горькой насмешкой. Ему нужна была женщина, чтобы она объясняла его сыну, почему он не может выполнить самую простую отцовскую обязанность?
Он медленно, очень медленно разжал сжатую руку и положил мятую бумагу на журнальный столик. Затем, опираясь на подлокотники дивана, попытался встать самостоятельно.
Это движение затронуло его уставшую поясницу и ноги, которые не могли нести вес, и острая, ноющая боль и слабость мгновенно охватили его, заставив потемнеть в глазах, и тело едва заметно качнулось.
Но он устоял.
Он выпрямился, хотя ему пришлось тайно напрячь все силы тела, чтобы сохранить равновесие, хотя он знал, что, возможно, ему будет трудно дойти даже до двери, но он все же встал.
Он смотрел сверху вниз на сына, сидящего на ковре, на этого ребенка, ставшего таким осторожным из-за одного его вопроса, и почувствовал в душе опустошающую боль.
Он ничего не сказал, только глубоко посмотрел на Няньняня, его взгляд был полон таких сложных, невыразимых эмоций — любовь, вина, боль, бессилие...
Затем он повернулся и, опираясь на ноги, сделал шаг. Шаг за шагом, очень медленно, но на удивление твердо, он направился в сторону своей спальни.
Его прямая спина была похожа на хребет горы, несущий на себе слишком много страданий, но все еще отказывающийся согнуться.
Он снова заперся. С еще более толстым льдом, еще более твердой скорлупой.
Су Ваньвань смотрела на его спину, которая, казалось, несла на себе тысячу фунтов, затем снова взглянула на сына, лежащего на полу, ничего не подозревающего и все еще старательно строящего свою башню, и тихо, беззвучно вздохнула.
Она знала, что ледяное сердце Гу Яньцы, из-за этого самого простого вопроса ребенка, не только не растаяло, но и замерзло еще сильнее, еще глубже.
Чтобы растопить этот лед, потребуется не только время и профессиональная помощь.
Возможно, потребуется… огонь, способный сжечь все дотла.
http://tl.rulate.ru/book/198514/22491923
Готово:
