Чжоу Му-ван: Сон у Яочи
В год своего пятидесятилетия, когда Чжоу Му-ван принимал в Великом храме нефритовый скипетр сюаньгуй, кедры из мавзолея Чжаолин ещё хранили влагу южного путешествия. Он потирал трещины на нефрите и вдруг вспомнил, как в детстве слышал от старого министра, что Жёлтый император объехал мир на колеснице, запряжённой драконами. В ту ночь восемь резвых коней унесли златокованную колесницу из Хаоцзина. Поводья Цзао Фу в лунном свете чертили серебряные дуги, колёса дробили утренний иней, спешащий на запад.
Пересекая Хуанхэ, из зарослей тростника выскочили белые лисы и чёрные барсы. Му-ван сам принёс их в жертву речному духу. В тот день, когда проявился Хэбо, рыбы, черепахи и крокодилы, сомкнувшись головами и хвостами, сплели над Жошуй мост цвета индиго. Когда колесница проехала по их панцирям, послышался хрустальный звон, будто сталкивались камни юй. Цзао Фу сказал, что это водные существа поют «Небесное творение».
Когда плодоносили нефритовые деревья на горе Чуньшань, их плоды источали нектар цинцин. Му-ван велел музыкантам налить сок в нефритовые чаши и вдруг услышал звук подвесок в облаках — это явилась Королева-мать Запада, ступая по пурпурным облакам. По бокам её причёски были воткнуты цветы Свечи-дракона, цветущие раз в три тысячи лет. Цветы лотоса у Яочи были больше колёс, а капли росы, застывшие на лепестках, падали в винные кубки, превращаясь в карпов цвета алого золота.
«Белые облака в небе, путь далёк», — пела Королева-мать, и её голос напоминал ветер, скользящий по ледяным струнам. — «Горы и реки разделяют нас, дитя, ты ещё не умрёшь, сможешь ли вернуться?»
Му-ван отставил нефритовый кубок. Бронзовый сосуд для вина отражал седину, появившуюся на его висках: «Когда я вернусь на восток, приведу к миру и согласию Поднебесную, уравняю всех людей, и я непременно вернусь, чтобы повидаться с тобой». Когда он говорил это, узор черепашьего панциря на его ладони вдруг раскалился — это тайно дал ему главный историограф перед отъездом, сказав, что такой знак означает необходимость скорейшего возвращения.
Через три года Му-ван действительно получил срочное донесение на горе Лэйшоу: Сюй Янь-ван с девятью племенами и-и напал на Сышань. Проезжая через горы Чжуннань, он увидел, что травяная хижина бывшего жилища Инь Си превратилась в башню-дворец.Отшельник Инь Чжэ, склонившись над картой багуа, вычислял: «Хотя и-и многочисленны, они не более чем опасностьВода-триграмма Кань».
Инь Чжэ указал на гексаграмму: «Вашему Величеству достаточно использовать войска в направлении Дуй».
На обратном пути Му-ван всё время видел во сне цветы у Яочи. Позже он повелел построить подобие Яочи в Хаоцзине, но цветы распускались лишь до размера чаши и увядали. Цзао Фу сказал, что вода и почва Куньлуня смешаны с янтарём, и в мире не вырастить бессмертные корни. Лишь сто лет спустя кто-то на Западном крае текучих песков увидел старика, едущего на восьми конях, с нефритовым кулоном с иероглифом «Му» на поясе, а за ним следовала белая собака, шерсть которой была как у того чёрного барса, принесённого в жертву речному духу.
Янь Чжао-ван: Огонь в лесу Суйлинь
В год, когда ван Хуай совершил самоубийство, Янь Чжао-ван на берегу реки Ии нашёл кусок чёрного нефрита. На камне были выгравированы два иероглифа «Куньтай». Стоило намочить его, как проявлялся узор, будто бессмертные играют в игру. На третий месяц после восхождения на престол к нему пришёл Гань Сюй в одежде из конопли и сказал, что на горе Куньлунь есть искусство восхождения к истине, требующее «отказа от желаний и устранения звуков и красок». Чжао-ван тогда разобрал музыкальные инструменты дворца Чжанхуа и раздал все жемчуга и драгоценности из своего гарема нуждающимся старикам.
Осенней ночью, через три года, лес Суйлинь внезапно охватило пламя. Когда Чжао-ван со своими стражниками прибыл на место, он увидел, что у костра сидит путешественник в синем и разгребает угли веткой каштанового дерева. «Я — Гу Цзян-цзы», — сказал он, и искра, вылетевшая из кончика его пальца, сложилась в небе в облачную колесницу Королевы-матери Запада. — «Она придёт в следующем месяце проверить твои успехи в совершенствовании».
Когда явилась Королева-мать, Чжао-ван строил Золотую платформу. Она была одета в простую шёлковую одежду, и там, где её подол касался земли, деревья суйму внезапно расцветали красными цветами. «С тех пор как Янь-ди добывал огонь трением дерева, огонь в этом лесу не угасал», — Королева-мать сорвала красный цветок, и из его сердцевины выкатилась жемчужина киновари. — «Песок с Круглого холма отгоняет воду, возьми его себе».
В ночь, когда мотыльки несли огонь на поклонение, дворец Чжао-вана сиял, как днём. Королева-мать научила его превращать песок в амулет и привела его на платформу Айжитай. Священная птица вынесла из солнечного диска жемчужину проникающего света. Она повисла под балкой дворца, и летний зной мгновенно рассеялся. «Эта жемчужина может показать события, которые произойдут через триста лет», — голос Королевы-матери смешивался с ароматом корицы. — «Но помни, стремление к славе ведёт к потере Дао».
Но Чжао-ван всё время смотрел на карту на платформе. Когда пришла весть о победе над Ци, одержанной Ле Цзы, он как раз гадал с помощью жемчужины о времени нападения на Чжао. На третий год, когда зацвели деревья хуай, облачная колесница Королевы-матери на мгновение остановилась в облаках, но так и не спустилась. Гань Сюй, вздыхая, собирал алхимическую печь: «Вино и нектар, оставленные ею, хватило бы тебе, чтобы жить десять тысяч лет».
В день смерти Чжао-вана жемчужина вдруг треснула. Внутренние слуги сказали, что перед смертью он смотрел на отражение в жемчужине — это была гора трупов после битвы при Цзиси. Аромат витал во дворце три дня, прежде чем рассеяться. Кто-то увидел зелёную птицу, уносящую половину жемчужины в сторону горы Куньлунь.
Пэн Цзу: Превращение фазана в ила
Когда посланник вана Инь в третий раз пришёл с приглашением, Пэн Цзу сушил лекарственные травы под деревом хуай. Он взял щепотку слюды и посмотрел, как солнечный свет, проходя сквозь порошок, чертит радугу на земле. «Передай великому вану, что мои старые кости не выдержат придворных ветров и морозов». Посланник увидел седину на его висках, но не заметил, что глаза его сияли, как у двадцатилетнего юноши.
Когда пришла Чай Нюй, она привезла сотню рулонов шёлка и тысячу цзиней золота. Она встала на колени перед соломенной хижиной, подол её одежды был испачкан росой: «Великий ван сказал, что если учитель согласится передать искусство продления жизни, он готов подарить ему пурпурные чертоги императорского дворца». Пэн Цзу добавил в ступку горсть порошка из рога лося: «Знаешь ли ты Учителя Цин Цзина? Он может есть девять раз в день, а может и вовсе не есть целый год».
Роскошное одеяние Чай Нюй выглядело неуместно в дровяном сарае. Пэн Цзу начертил на земле сухой веткой: «Тепло зимой и прохлада летом — это следование времени, красивые женщины и развлечения — это общение с духами, но если переборщить, это станет вредом». Он вдруг схватил её за запястье: «Твой пульс слабый и неровный, боюсь, ты слишком часто предаёшься мужской любви».
«А как насчёт искусства сближения?» — лицо Чай Нюй вспыхнуло.
Пэн Цзу добавил в печь кусок камня Цин Цзин: «Если небо и земля не соединятся, всё сущее увянет. Если человек не будет соединяться, его меридианы застоятся. Но ты, возможно, не выдержишь тягот сорока девяти жён и пятидесяти четырёх детей». Он рассказал, как во время восстания цюаньжун ветер и песок из Западного края стирали его ступни: «Я пережил много невзгод, прожил семьсот шестьдесят семь лет, и всё благодаря трём словам: «не действовать опрометчиво»».
Чай Нюй записала секретную формулу на нефритовой дощечке. Ван Инь попробовал её в течение полугода, и его виски снова покрылись чёрными волосами. Но он всегда боялся, что тайный рецепт будет раскрыт, и приказал: «Умрёт тот, кто передаст искусство Пэн». В тот день Пэн Цзу собирал свою аптечку. Он засунул «Цзюду Цзин» в щель в стене и усмехнулся в бронзовое зеркало, увидев свою седину — зеркало вдруг отразило закат над текучими песками.
Семьдесят лет спустя кто-то увидел на берегу Западного моря старика-травника. Его белая собака держала в зубах тыкву, на которой было выгравировано: «Превращение фазана в ила, потеря истинной природы». А ван Инь, во второй год после женитьбы на Чжэн Нюй, внезапно закашлялся кровью и умер. Придворные лекари вскрыли его кровеносные сосуды и увидели внутри слой жира, очень похожий на тот, «пересушенный жизненный сок», о котором говорил Пэн Цзу.
Вэй Боян: Трещины в котле с эликсиром
Когда персики в округе Уцзюнь цвели пышнее всего, Вэй Боян, неся книгу по алхимии, вошёл в горы. Он был из знатного рода, но променял колесницы и лошадей на корзину с травами, взяв с собой лишь трёх учеников: юноша по фамилии Юй постоянно заглядывал в его рецепты, а двое других всё время подсчитывали своё жалованье после спуска с горы.
На третий год изготовления эликсира свинец и ртуть в котле расцвели золотыми цветами. Боян выложил алхимическую пилюлю на нефритовый поднос и вдруг заметил, что Юй Шэн прячет в рукаве кинжал — им он собирался заставить его отдать секретный рецепт. «Сначала покорми собаку», — он невозмутимо подвинул поднос. Белая собака схватила пилюлю и, жалобно взвизгнув, упала на землю.
«Учитель, вы ещё будете испытывать?» — старший ученик потёр руки, в его глазах мелькнуло злорадство. Боян взглянул на Юй Шэна, увидел, как тот подбрасывает уголь в алхимическую печь, и улыбнулся: «Я ушёл в горы, чтобы искать Дао, чего мне бояться смерти?» Когда пилюля попала в рот, он почувствовал сладость персиков, а затем упал на землю.
Юй Шэн без колебаний проглотил пилюлю. Двое других учеников переглянулись и решили спуститься вниз, чтобы донести властям. Они только подошли к перевалу, как услышали позади собачий лай. Обернувшись, они увидели, как Боян гладит белую собаку по голове, а Юй Шэн стоит рядом, с пятнами облаков на одежде.
«Если бы те двое согласились принять пилюлю, они должны были бы пойти с нами», — Юй Шэн смотрел на дым из труб внизу. Боян тем временем вырезал «Цань Тун Ци» на камне. Когда проходили дровосеки, они уже летели на журавлях над верхушками деревьев. Боян бросил им письмо, чернила которого на ветру превратились в формулу эликсира: «Символы багуа — это знаки для регулирования огня, как потомки конфуцианцев могут знать о котле творения?»
Позже кто-то увидел в лоянском базаре старого гадателя. Он всё время качал головой, глядя на «Книгу Перемен», говоря, что мир толкует «Кань и Ли» как мужа и жену, но не знает, что это вода и огонь в котле. Рядом с ларьком лежала белая собака. Каждый раз, когда кто-нибудь спрашивал о Вэй Бояне, она доставала кусочек киновари и рисовала на земле иероглиф «собака».
http://tl.rulate.ru/book/190873/21168121
Готово:
