В любой момент у нас должен быть свой капитал — это наша способность выживать в этом мире, даже если родители живы и здоровы.
— Шао Хунъинь
Не будь я тогда ребёнком, я бы поверила, что толстяк меня хвалит. Но в детстве, сталкиваясь с непонятными словами, я просто молчала. И жизнь доказала: иногда сказать лишнего — хуже, чем молча делать.
— Мы приготовили для тебя богатое угощение. Давай поговорим за едой… — толстяк махнул рукой, и четыре девушки — Мэй, Лань, Чжу, Цзюй — откуда ни возьмись расставили передо мной стол, стулья, приборы и тарелки, а в руках держали подносы, накрытые серебристыми крышками.
— Фу… — Желудок урчал от голода, это бесспорно. Но воспитание тёти давало о себе знать: угощения от незнакомцев чаще всего таят угрозу. Я застыла на месте ни жива ни мертва.
— Ешь, всё в порядке… — Но, сам не знаю как, Лючэнь бесшумно усадила меня на стул и сунула в руки нож с вилкой. Глядя на эту безупречно красивую девушку, которая не выказывала ни радости, ни гнева, я поняла: она не так проста, как кажется.
Лючэнь подвела Мэй, Лань, Чжу и Цзюй ко мне. На лице, спокойном, как гладь озера, приоткрылись персиковые губы:
— Что будешь есть?
— У… утку… — В голосе Лючэнь чувствовалось давление, которому невозможно было противиться, а в уровне духовной силы я и вовсе уступал ей. Похоже, в любом смысле я для неё всего лишь «ребёнок».
Лючэнь подняла крышку Дунмэй — передо мной предстала целая утка, источающая жаркий пар и лоснящаяся от жира. Пока я изумлённо хлопал глазами, острый нож для разделки мяса завертелся в её тонких пальцах. Среди холодных отблесков утка была аккуратно разделена на сто восемь частей.
— Овощи? Что будешь? — От этих слов Лючэнь я мигом онемел. С детства я был «маленьким тираннозавром»: мясо уплетал за обе щеки, а вот овощи — ни за что, кроме как от тёти… Лючэнь, правда, меня не баловала, но чтобы я послушно съел зелень, она специально подала мне из подноса Цюцзюй капусту. — Капусту ты, наверное, любишь.
— Ах… ах… — В тот миг я не мог выразить чувства словами. Лючэнь владела ситуацией с безупречным мастерством — ни больше ни меньше, и взгляд её словно говорил: «Давай, ешь».
— Тук. — Затем Лючэнь взяла у Чуньлань большую миску с чёрной желеобразной массой, нарезанной ровными кубиками. Поднеся к носу, я уловил смесь лекарственного запаха и сладости — это был гулингао.
Пока я уплетал утку за обе щеки, толстяк обратился ко мне:
— Шао Хунъинь, какие у тебя планы на будущее?
— Планы? Какие ещё планы? — не понял я.
— Неужели ты не заметил? Твоя жена дяди плетёт против тебя интриги. Ты уже попался в её ловушку. Ведь ты, ребёнок, осмелился бросить вызов «авторитету» взрослого. В большом клане ты стал лишним. — Толстяк многозначительно поднял правую руку и, сложив указательный и средний пальцы, ткнул в меня.
Я отложил приборы:
— Что же мне делать?
Толстяк кивнул, изобразив выражение «из тебя выйдет толк», и снова махнул рукой Лючэнь. Та подняла мои приборы и принялась кормить меня — то овощ, то мясо. А толстяк объяснил:
— Как говорится: лучше сидеть смирно, чем бегать по горам; лучше надеяться на себя, чем просить богов или Будду. И в любой безвыходной ситуации усердие — лучшее лекарство для выживания. Что посеешь, то и пожнёшь: даже если шанс ничтожен, всегда есть возможность переломить игру.
Слова толстяка были просты: сначала он велел мне научиться полагаться на себя — только то, что сделано своими руками, лучше всего. А когда заходишь в тупик, лишь погрузившись в самую гущу, можно перевернуть всё вверх дном и переиграть судьбу. Плоды победы всегда неопределённы — бывают большие и малые, не стоит привередничать. Когда все победы накопятся, это и станет твоим капиталом — тогда появится сила для прямого противостояния.
Не знаю почему, но мысли и движения становились всё быстрее, а силы таяли тоже быстрее. Даже целая утка, проглоченная мной, не дала чувства сытости. Лючэнь быстро вытерла жир с моих губ и подвела к двум стендам — чёрному и белому. Любопытно: на чёрном висели полоски белого, жёлтого, синего и зелёного цветов, а на белом — красные, фиолетовые, синие и тёмно-коричневые, довольно резкие оттенки.
Я понял: эти восемь цветов символизируют восемь первобытных богов, восемь сил, составляющих природные стихии. Белый — свет, жёлтый — земля, синий — ветер, зелёный — жизнь — всё это обладает цикличностью и исследовательским началом. А огненно-красное пламя, ослепительно-фиолетовый гром, бурлящая вода и тёмно-коричневое разъедание — это нечто внезапное, требующее защиты. Похоже, эти две доски определяют два понятия: «созидание» и «сохранение». Но я не знал, что делаю то же, что когда-то древние боги. И чем больше я делал, тем сильнее во мне пробуждалась «божественная сущность»…
Толстяк, казалось, читал мои мысли:
— Древние боги «созиданием» создавали сияющие цивилизации, а «сохранением» продлевали мифы. Но путь в тысячу ли начинается с первого шага. Часто спасаешь себя только сам.
— Ху-ху… — Я гладил обе доски, но почему-то в крови чувствовалась непонятная «ответственность». Сквозь неё я видел бесчисленные взгляды жаждущих помощи и беспомощные крики. Однако как живое существо, оказавшись в ловушке, я остро ощущал то, что зовётся «выживанием», — оно взяло верх. Не знаю, под влиянием ли толстяка, но впервые я понял, что в реальности только деньги могут решить многие преграды.
Наконец, я повернулся к толстяку и твёрдо сказал:
— Я согласен!
— Ха-ха-ха-ха! — В тот миг, как я выпалил ответ, толстяк разразился смехом. В этом смехе не было злорадства достигнутой цели, скорее — облегчение, словно он вернулся к чему-то родному. Толстяк, опираясь на четырёх девушек — Мэй, Лань, Чжу, Цзюй, — поднялся и шаг за шагом подошёл ко мне. Его мясистая ладонь легла мне на плечо, и тут я понял, насколько ничтожно моё тело: ширина моего плеча — всего лишь два его пальца. Но эта увесистость на плече дарила чувство надёжной, твёрдой силы, пусть и чужой. — Поверь мне, ты не пожалеешь о своём выборе.
http://tl.rulate.ru/book/184593/18858172
Готово:
