В мастерской «Татуировка Небесного Грома» время, казалось, прилипло к ногам под моросящим за окном дождём, текло невыносимо медленно и вязко. Ду Шисы сжимал в руке тряпку, костяшки пальцев побелели от напряжения. Он механически протирал холодную гладкую поверхность рабочего стола, пытаясь стереть вместе с ней и тот испуг от флешки, и жжение за спиной от татуировки. Но тот образ, то мельком увиденное на худой спине Ван Цимина — величественное и свирепое, — уже плеснуло, словно самое жгучее масло, на ту пустошь в его душе, где раньше жили лишь ненависть и грубая сила, и вспыхнуло пламенем до небес, которое не погасить.
Ши Лун наконец сдался в борьбе с кучей цифр, с руганью поднялся. Его массивное тело напоминало передвигающуюся железную башню, отбрасываемую тенью он почти полностью накрыл Ду Шисы.
— Чёрт! Хватит! Чем больше делаю, тем больше бесит! — он раздражённо почесал затылок. Татуировка чёрно-зелёной змеи на руке шевелилась вместе с напряжёнными мышцами, змеиная голова смотрела прямо на Ду Шисы, холодные вертикальные зрачки словно беззвучно предупреждали. — Пацан! За мной! Тащи воду!
Ду Шисы молча отложил тряпку и, как безмолвная тень, последовал за Ши Луном.
Они один за другим толкнули стеклянную дверь и вышли под всё ещё моросивший дождь. Холодные капли тут же ударили в лицо, неся с собой запах мира, но не могли погасить жар в груди.
Он помогал Ши Луну таскать из видавшего виды микроавтобуса, стоявшего в переулке рядом с мастерской, тяжёлые бутыли с дистиллированной водой. Вода глухо булькала внутри, перекликаясь с бешено колотящимся сердцем в его груди, которое всё ещё не могло успокоиться после увиденного.
Ши Лун был невероятно силён — мог поднять бутыль одной рукой. Он тяжело шагал впереди, капли воды скатывались по его мускулистым рукам, смешиваясь с дождём. Ду Шисы изо всех сил старался не отставать, но раненая левая рука не слушалась, приходилось напрягать правую руку и корпус, каждый шаг давался с трудом, дыхание превращалось в белый пар на холодном воздухе.
— Глянь на себя, доходяга! Сколько дней жрёшь, а всё кожа да кости! — Ши Лун оглянулся, голос его оставался грубым, но в нём уже не было прежней откровенной злобы, скорее привычная брезгливость. — Стой ровнее! Разобьёшь бутыль — я с тобой разберусь!
Ду Шисы стиснул зубы, промолчал, только сильнее прижал к себе бутыль, ногти чуть не впились в пластик. Он знал: любые оправдания или проявления слабости здесь излишни и даже опасны. Сила — единственный пропуск в этом месте. А ему до неё ещё далеко.
Закончив с водой, они вернулись в мастерскую, где снова запахло смесью дезинфектора и красок. Рубашка Ду Шисы промокла от пота и дождя, противно липла к коже, было и холодно, и жарко. Ши Лун шумно выпил полбутылки минералки, с хрустом смял пустую бутылку и, словно закончив каторжную работу, облегчённо выдохнул.
Чэнь Мо по-прежнему сидел за рабочим столом. Флешка куда-то исчезла, он её, видимо, уже убрал. С эстампажами, кажется, было покончено. Сейчас он держал тончайший рейсфедер и что-то набрасывал на новом листе кальки. Свет падал на его сосредоточенный профиль, от ресниц ложились длинные тени. Выражение лица было спокойным, будто вся предыдущая суета его не касалась.
Ши Лун подошёл, заглянул, прицокнул языком:
— Мастер, новый эскиз? На этот раз что-то серьёзное?
Чэнь Мо, не отрывая пера, ответил бесстрастно:
— Азы не освоил, а спрашиваешь о чём? — Ши Лун наткнулся на мягкий отказ, смущённо потёр нос и, повернувшись, увидел, что Ду Шисы всё ещё стоит на месте, не зная, чем заняться. Он недовольно ткнул пальцем в пыльный старый ящик в углу: — Эй! Не путайся под ногами! Иди сюда! В этом ящике старые иглы и черновики, на которых мастер раньше тренировался. Достань их и, глядя на линии мастера, сам потихоньку обводи! Обводи, пока не получится один в один! Не спрашивай! Не останавливайся!
Это звучало почти как наказание, но сердце Ду Шисы дрогнуло! Прикоснуться к «линиям» Чэнь Мо? Пусть даже это всего лишь забракованные учебные наброски?
Он почти бегом подошёл и открыл тяжёлый ящик. Пахнуло застоявшейся бумагой и металлом. Внутри в беспорядке валялись использованные ручные иглы разных размеров — некоторые заржавели, у других погнулись кончики, словно рассказывая о бесчисленных неудачах и попытках. Снизу лежала толстая пачка пожелтевших листов, сплошь покрытых линиями — прямые, кривые, штриховка, границы света и тени… Каждый штрих продавливал бумагу, пугающе точен, но всё же сквозь него проступала начальная неуклюжесть и утомительное однообразие повторов.
Ду Шисы осторожно взял верхний лист. На нём были ровные ряды прямых линий, каждая будто вычерчена по линейке — расстояние, длина, нажим — почти без погрешности. Он не мог представить, сколько тысяч повторений нужно, чтобы достичь такого контроля.
Ши Лун откуда-то бросил ему остро отточенный графитный карандаш и толстый чистый альбом для набросков.
— Бери! Не трать бумагу мастера!
Ду Шисы взял карандаш и альбом, пальцы слегка дрожали. Он нашёл низкую скамеечку, сел в углу, где было достаточно света, но подальше от рабочего стола, положил на колени лист с прямыми линиями, открыл первую страницу альбома.
Глубоко вздохнул, попытался подражать тому образцу и провёл первую линию.
Грифель скользнул по бумаге — звук тонкий, но режущий слух. Линия, что он нарисовал, вышла кривой, извивающейся, как дождевой червяк, — жалкое зрелище по сравнению с теми, точными, словно вырезанными ножом, образцами. Жгучее чувство неудачи мгновенно охватило его. Он не мог контролировать даже самую простую прямую линию!
Не веря в это, он попробовал снова, второй раз, третий… Результат не улучшился, а из-за спешки стал ещё хуже. Пот стекал со лба, капал на бумагу, расплываясь серым пятном. В левой руке, на месте отрубленных пальцев, тупо ныло, словно насмехаясь над его самонадеянностью.
Из угла донёсся неприкрытый смешок Ши Луна. Тот ничего не сказал, но этот звук колол, как игла.
Щёки Ду Шисы вспыхнули — от стыда и от нежелания сдаваться. Он до побелевших костяшек сжал карандаш, чуть не сломав его.
В этот момент над головой раздался спокойный голос, негромкий, но отчётливо пробившийся сквозь смех Ши Луна и шум дождя за окном.
— Рука должна быть твёрдой, а не напряжённой.
Ду Шисы резко поднял голову и увидел, что Чэнь Мо, сам не зная когда, подошёл и смотрит вниз на эту кучу жалких «линий». Лицо по-прежнему ничего не выражало.
— Но… не получается контролировать… — голос Ду Шисы был хриплым, в нём слышались едва заметное уныние и упрямство.
— Если сердце неспокойно, как рука будет твёрдой? — голос Чэнь Мо оставался ровным, но, как камень, брошенный в глубокий пруд, точно попал в самую суть смятения Ду Шисы. — Сила, что ты сейчас применяешь, — это мёртвая сила, грубая сила. Как в уличной драке — только вперёд, без оглядки, бить насмерть, и будь что будет.
Ду Шисы застыл, поднял голову, растерянно глядя на Чэнь Мо.
Тот перевёл взгляд с его лица обратно на стопку черновиков, тонким пальцем легко коснулся одной из линий.
— Смотри внимательнее. Сила здесь исходит не от пальцев, а отсюда. — Его палец указал на грудь, в район сердца, затем медленно провёл к запястью, предплечью, плечу. — А отсюда передаётся на кончики пальцев. Очень медленно, очень ровно. Это не рисование, это «втыкание».
Его слова были медленными, с какой-то странной ритмичностью и проникающей силой. Ду Шисы невольно последовал за его указанием и снова посмотрел на те прямые линии. На этот раз он словно и вправду увидел нечто иное — эти линии больше не были холодными геометрическими фигурами. В них чувствовалась сдержанная, устойчивая сила, ровная, как дыхание. В каждой линии — начало, поворот, завершение — был свой особый ритм.
— Татуировка — это не рисование. Воткнул иглу — назад пути нет. Ошибёшься в одной линии — испортишь всю работу, а то и… человека погубишь.
Голос Чэнь Мо стал ниже, в его всегда бесстрастных глазах мелькнула крайне тяжёлая тень.
— Поэтому каждый штрих должен знать, куда идёшь, как идти, где остановиться. Это и есть «правило».
Он помолчал, снова сосредоточив взгляд на Ду Шисы. Этот взгляд, казалось, проникал сквозь кожу и плоть, видел всю бурю и ненависть в глубине души.
— Хочешь получить силу? Можно. Но сначала научись контролировать свою силу, контролировать своё сердце. Не всё решается жестокостью. Иногда молчание сильнее крика. Терпение труднее, чем взрыв.
Эти слова, словно холодный и точный резец, медленно вскрыли всё прежнее понимание Ду Шисы. Он всегда думал, что сила — это быть злее, жёстче, не бояться смерти. Но Чэнь Мо говорил ему, что сила проистекает из контроля, из спокойствия сердца, из почти жестокого «правила» и… терпения?
Это было прямо противоположно тем принципам, по которым он выживал последние пятнадцать лет.
Видя его растерянное и борющееся выражение лица, Чэнь Мо больше ничего не сказал. Он повернулся, взял с рабочего стола новый, нераспечатанный графитный карандаш, медленно и тщательно заточил его ножом. Стружка посыпалась вниз, обнажая тонкий грифель. Затем он протянул этот карандаш Ду Шисы.
— Начни заново. — Голос не терпел возражений. — Рисуй, пока не станет похоже.
Ду Шисы взял холодный, новый карандаш, словно принимая тяжёлый, неведомый договор. Он опустил голову, глядя на лежащий на коленях лист с идеально прямыми линиями, потом на свою пустую, грубую первую страницу альбома.
Он молчал очень долго.
Затем глубоко вздохнул, медленно выдохнул, изо всех сил стараясь отбросить все мысли — татуировку на спине Ван Цимина, соблазн флешки, насмешки Ши Луна, страх Чжао Сыюй, угрозы «Сюньда», даже отчаяние в том недостроенном здании… Он задавил все эмоции глубоко на дно души.
Запястье на весу, затаив дыхание.
Грифель снова мягко коснулся белой бумаги.
На этот раз линия всё ещё была недостаточно прямой, даже из-за чрезмерного контроля казалась немного жёсткой.
Но она больше не дрожала.
Раз за разом, раз за разом.
В углу Ши Лун, сам не заметив когда, перестал усмехаться. Скрестив руки на груди, он со сложным выражением смотрел на худую спину парня, погружённого в этот однообразный мир линий.
Чэнь Мо уже вернулся к своему рабочему столу и продолжал набрасывать эскиз, словно и не отходил.
В мастерской остался лишь шорох карандаша по бумаге — монотонный, но в нём чувствовалась зарождающаяся, хрупкая… упорядоченность.
За окном дождь, сам не зная когда, прекратился. Сероватый свет с трудом пробивался сквозь просветы в тучах, слабо освещая мокрые улицы.
Ду Шисы полностью погрузился в эти простые линии. Мир сузился до трения грифеля о бумагу. Он не знал, что на другом конце города женщина по имени Чжао Сыюй из-за того, что неосторожно коснулась опасности, лежащей вне «правил», погружается в ещё более глубокий страх и одиночество.
Он тем более не знал, что это простое «наставление» Чэнь Мо, словно посадило в его сердце совершенно иное семя. Семя о контроле, о терпении, о силе молчания… Как оно столкнётся и сольётся с той жестокостью и ненавистью, что живут в его костях?
А тот тщательно заточенный карандаш рассекал не просто лист бумаги.
Ш-ш-ш, ш-ш-ш…
Звук тихий, но упрямый, в тишине «Татуировки Небесного Грома» вырезал новые отметины.
http://tl.rulate.ru/book/184480/19066495
Готово:
