Мне было всего десять лет, когда я оказался выброшен в этот мир. Это случилось в тот миг, когда мои родители, измученные долгой засухой и скитаниями в поисках хоть какого-то пропитания, покинули этот свет.
— Суган… только ты должен жить долго. Прости свою мать за то, что ничего не смогла для тебя сделать. В чем вина ребенка… Как же тебе выжить в этом жестоком мире…
Слова моей матери, которая несколько дней ничего не ела, до сих пор сковывают меня.
«Ты должен жить долго. Должен жить долго».
Я невольно повторяю эти слова снова и снова.
Что мне делать, чтобы выжить? Я ведь еще совсем мал. Вместо того чтобы тосковать по умершим родителям, я чувствую к ним обиду.
Я не помню ни единого раза с самого рождения, когда бы ел досыта.
С раннего детства мой отец работал издольщиком здесь, в поместье Ногаджан.
Всякий раз, когда из поместья приходили слуги или управляющий, отец смиренно склонял голову и горестно вздыхал. Я помню, как мать тоже хватала их за одежду и умоляла о чем-то.
И с той ночи нашей семье приходилось перебиваться лишь водой да корнями деревьев.
Не в силах терпеть голод, я бродил по горам и полям, выкапывая и съедая все, что казалось съедобным. Для меня стало привычным в одиночку набивать пустой желудок охапкой собранной зелени так, чтобы никто не видел.
Но для ребенка в период роста вполне естественно превратиться в ходячий скелет и выглядеть неопрятно, не имея возможности помыться днями напролет.
— Подайте хотя бы один пун.
— Господин, подайте, пожалуйста, один пун… Я ничего не ел уже несколько дней.
Единственным способом выжить для меня, потерявшего родителей, было попрошайничество. Иногда попадались люди, которые, глядя на мое изможденное тело и грязный вид, жалели меня и бросали деньги или покупали еду. Поэтому, чтобы выжить, мне приходилось просить милостыню снова и снова.
Но, кажется, сегодня этому придет конец.
— Ах ты, щенок! Разве я не говорил тебе не побираться здесь? Говорил я, что убью тебя, если поймаю еще раз, или нет?!
Только не человек не испугался бы стаи нищих, угрожающих палками ростом с взрослого мужчину.
Но если я не буду просить милостыню… мне останется только умереть.
— Пожалуйста, простите меня на этот раз. Я больше никогда, никогда не приду сюда.
— Сумасшедший. Я слышу это уже в третий раз. Я прощал тебя пару раз, потому что мне было тебя жаль, но ты смеешь платить за добро злом? Ну-ка, сдохни здесь!
У меня не было возможности увернуться. Я даже не понял, что произошло. Все, что я мог — это сжаться в комок, чтобы выжить.
— А-а-а! Пощадите! Ы-ы-ы… пожалуйста, пощадите!
Как бы я ни умолял, их руки и ноги не переставали наносить удары по моему телу.
— Я правда больше не приду. Больше никогда…
Но теперь у меня даже не хватало сил на голос.
Казалось, если так пойдет и дальше, я действительно умру. Кровь, сочившаяся из раны на голове, застилала глаза. А затем воспоминания обрываются.
— Ц-ц-ц, какие же мерзавцы довели ребенка до такого состояния.
— Похоже, он мертв. Нужно сообщить в управу.
— Друг мой, не говори глупостей. Ты хоть знаешь, сколько таких бедолаг сейчас помирает? Стоит выйти за пределы деревни, как на дорогах только и видишь, что трупы или тех, кто вот-вот испустит дух. Думаешь, из управы кто-то придет? Хорошо еще, если сами в беду не вляпаемся. В амбарах поместья Ногаджан зерно гниет, а кто-то умирает от голода, не имея возможности поесть хотя бы раз в день. Эх, во что превращается этот мир…
Я слышал какой-то гул голосов.
Нужно жить. Что бы ни случилось, я должен жить. Мать говорила. Она велела мне жить долго-долго.
Я изо всех сил попытался подняться. Но ни одна часть моего тела не слушалась.
— О, он еще жив.
— А ну-ка, дайте посмотрю.
Я почувствовал, как кто-то взял меня за запястье.
— Дыхание слабое, но он жив. Нужно перенести его в другое место. Посторонитесь, пожалуйста.
— Хозяин, приготовь свободную комнату.
— Послушайте, господин, если вы приведете этого ребенка в мой постоялый двор…
— Что? Ах ты, негодяй! Человек умирает, а ты видишь лишь его грязь?! Веди в комнату, пока я не проучил тебя палками!
Квак Чху, хозяин постоялого двора, вздрогнул от испуга. В мгновение ока у его горла оказался меч.
«Это мастер мурима. И зачем я только…»
— Ой, господин! Пожалуйста, пощадите. Я сделаю все, как вы скажете. Пожалуйста…
— Если из-за твоей задержки этот ребенок умрет, я тебя не прощу. Так что живо веди в свободную комнату.
— Да, да, идите сюда.
— Фух, пульс я восстановил, но он слишком истощен, так что я не могу гарантировать выздоровление.
Он посмотрел на лицо ребенка. На нем отпечатались следы жизни скитальца в том возрасте, когда он еще должен был капризничать в объятиях родителей. Насколько же долго он голодал? Его скулы выпирали, а ввалившиеся глаза придавали ему вид мертвеца.
— Мой путь не терпит отлагательств, вот беда. К этому времени учитель и старшие братья уже наверняка добрались до Тайшаня… Но оставить этого ребенка — против совести…
Моральный долг задержаться здесь на несколько дней ради ребенка был достаточным весом, чтобы удержать Пуккун Мёна. Хоть он и почитал боевые искусства, его сердце было полно сострадания, и он на практике воплощал конфуцианские учения, за что друзья прозвали его Милосердным ученым.
«Сказано ведь: тот, в ком нет чувства сострадания — не человек, и тот, в ком нет чувства справедливости — не человек. И вот я сейчас колеблюсь, думая, не проигнорировать ли мне участь этого ребенка, вступая на путь нечеловека. Сначала я дождусь его выздоровления, а потом уже отправлюсь в путь».
— Мама… мама…
Ребенок часто звал мать.
Прошло уже два дня с тех пор, как Пуккун Мён и раненый Ван Суган остановились в постоялом дворе «Йоллэ», но состояние мальчика почти не улучшалось.
Внешние раны были практически залечены, однако общее состояние из-за истощения оставалось крайне тяжелым.
Пуккун Мён осторожно применил к нему Технику стимуляции кровотока и дал Пилюлю защиты сердца, но мальчик все равно не приходил в сознание.
Лишь изредка он корчился от боли и отчаянно звал родителей.
«Прошло столько времени, а ему не лучше. Это плохо. Я лечу его так, как учил мастер, но, похоже, нужно показать его опытному лекарю».
Каждый день он тратил свою внутреннюю энергию Ци, продолжая лечение, и, возможно, благодаря этому смерти удалось избежать, но для дальнейшего исцеления его медицинских познаний явно не хватало. Это был вынужденный выбор в критической ситуации, но теперь его терзала мысль, что стоило позвать лекаря раньше.
— Послушай, хозяин. Есть ли поблизости лечебница?
— Если нужна лечебница, то одна есть чуть ниже по дороге. Но лекарь там не ахти какой. Ну, знаете, для таких простых людей, как мы. Господа поважнее лечатся в Лечебнице Соё, что в дне пути отсюда. Это заведение школы Даосизма, оно довольно известно.
— А, неужели и здесь есть филиал Лечебницы Соё?
— Не совсем так, но это место основал лекарь, обучавшийся в Лечебнице Соё, поэтому туда ходит много народу. Говорят, он был там знаменитым мастером.
— Хм… В любом случае, мне нужно выдвигаться сейчас, так что я попрошу тебя о помощи. Сможешь найти повозку или телегу, чтобы перевезти ребенка? Я щедро заплачу.
— Пойду разузнаю. Подождите немного, я быстро обернусь.
«Раз обещал щедро заплатить, можно будет и себе немного оставить. А, нет. Вдруг он поймет, что я его обманул…»
Квак Чху, который на мгновение задумался о наживе, почувствовал слабость в ногах, вспомнив тот меч, что видел несколько дней назад. По долгому опыту он знал, что люди мурима непредсказуемы и могут измениться в любой момент.
Если вскроется, что он пытался нажиться на таком человеке, ему несдобровать.
Было жаль упускать выгоду, но как только он решил отказаться от этой затеи, его походка сама собой стала легче.
— Великий герой, как раз нашлась повозка, которая везет туда лекарственные травы. Я попросил их заехать сюда. За труды просят пять лян монетами Кайюань-тунбао.
Кайюань-тунбао — это монеты, вошедшие в обращение еще в начале эпохи Тан. Когда по Шелковому пути в Тан хлынуло множество иноземных товаров, эти монеты не только широко распространились как валюта, но и вместе с векселями сыграли решающую роль в возникновении купеческих гильдий.
— Вот, держи. Похоже, нам придется ехать без остановок, так что приготовь в дорогу немного сухого пайка.
— Да. Сейчас все подготовлю.
При каждом толчке на ухабах ребенок морщился. Казалось, ему уже пора прийти в себя, и Пуккун Мёна беспокоило то, что он не знал причины затянувшегося беспамятства. Все, что он мог сделать — это понемногу восполнять его Ци, чтобы состояние не ухудшилось.
На дорогах было много беженцев.
Прошло уже сто лет со времен Танского Тайцзу. Влиятельные кланы, кичась своими заслугами, получали земли в удел с правом передачи потомкам, а их дети становились чиновниками не через экзамены, а благодаря системе родовых привилегий.
Одним словом, законным образом действовала система, позволяющая детям из богатых семей в любое время изыскивать средства для сохранения своей власти.
Это относилось не только к ученым кругам, но и к некоторым сектам мурима.
Эти семьи процветали, пока не замышляли открытого восстания против государства. Целых сто лет…
«Прошло сто лет с основания государства. Но страдания народа остались прежними. Те, кто заявлял о намерении правильно управлять страной, обирают неимущих ради собственного блага. Как же при таких условиях народ может существовать? Долгом богатого должно быть сострадание к бедному и справедливый раздел своего имущества, но я всерьез обеспокоен тем, куда катится эта страна».
Так и было. Множество людей, чтобы прокормить себя, продавали детей, отдавали свои земли местным богатеям и становились издольщиками. Хоть это и считалось способом выжить, Пуккун Мён думал, что до такого бы не дошло, если бы в стране были установлены правильные законы и приняты меры для их соблюдения.
Но это были лишь пустые мысли. Он прекрасно понимал: как бы он ни бился, мир от этого не изменится.
Даже его собственный клан был таким же. Если сейчас лишить их данных им привилегий, это наверняка вызовет яростный протест.
Отобрать что-то у имущего может только другой имущий, но это никогда не будет разделено ради простого народа.
Пока Пуккун Мён предавался этим раздумьям, он почувствовал, как кто-то сжал его руку.
— Ты пришел в себя? Ты меня видишь?
— Да… Кто… вы…?
Ван Суган произнес это, глядя на человека перед собой отсутствующим взглядом.
— А… пить хочется. Дайте… воды… пожалуйста.
— Вот, держи. Пей медленно, по чуть-чуть. Иначе тебе может стать плохо.
Он остановил ребенка, который пытался жадно пить воду.
— Не вставай пока. Твое тело еще не окрепло, нельзя перенапрягаться.
— Ой! Больно.
— Ц, я же сказал тебе лежать. Какой упрямый.
Он уложил обратно мальчика, который пытался сесть через силу, и невольно спросил:
— Ну, расскажи, что произошло? Как ты получил такие раны?
— Я просто был очень голоден…
Мальчик отвечал бессвязно.
— При чем тут голод и то, что с тобой случилось? Ты что, попался на краже?
— Нет. Нет. Я не воровал. Я просто… просил… милостыню на том месте. Я никогда бы так не поступил.
Даже в полузабытьи мальчик настойчиво утверждал, что не совершал ничего дурного.
— Просил милостыню и тебя едва не забили до смерти…
Пуккун Мён смутно догадывался о случившемся. Наверняка его избила другая шайка нищих. От мысли, что жизнь стала такой жестокой, на душе стало горько.
— Раз такое случилось… Ох, я ведь до сих пор не знаю твоего имени. Как тебя зовут?
— Суган. Ван Суган.
На его глазах выступили слезы. Во сне мама бесчисленное количество раз будила его, но Ван Суган не понимал, зачем ему просыпаться. Поэтому он просто капризничал, говоря, что хочет спать.
Мать с грустью смотрела на него и говорила:
— Суган, разве мы не договаривались? Что ты будешь жить долго и будешь здоровым. Разве ты не обещал это матери?
— Мам. Можно мне еще немного поспать? Мне сейчас так спокойно и хорошо.
— Суган, нельзя. Если ты заснешь сейчас, то уже никогда не проснешься. Быстрее вставай. Ты не должен забывать обещание матери. Прошу. Скорее просыпайся.
— Я… не хочу… Ладно. Мы ведь обещали.
Этот разговор с матерью произошел в его сне совсем недавно.
У Сугана возникло обманчивое ощущение, что этот живой сон и есть реальность.
Неужели мама жива? Но ведь он своими руками похоронил её…
Внезапные слезы ребенка смутили Пуккун Мёна.
— Не плачь. Мужчине не пристало разбрасываться слезами.
— Да.
Было больно смотреть, как он поспешно вытирает слезы.
— Тебе, должно быть, очень тяжело, так что поспи еще немного. Я разбужу тебя, когда мы приедем.
На него и вправду нахлынула усталость.
Едва услышав эти слова, Ван Суган провалился в глубокий сон. Он заснул так, словно его подсознание, осознав, что теперь есть кому его разбудить, позволило ему наконец-то спокойно отдохнуть.
http://tl.rulate.ru/book/176421/15473907
Готово:
