У ворот Тараканьего Чертога два стража коротали утро, споря о вчерашней драке. Гранит арки был старым, мшистым, между плит тянулась жила чёрной смолы, будто камень медленно кровоточил. По камню ползли тараканы — наглые, заторможенные утренним холодом.
Воздух пах сыростью, металлом и запёкшейся кровью.
— Он ему так всадил, будто не клыки, а саму память вышибить хотел! Четыре штуки! Я считал! — Мускулистый гоблин, слишком высокий для Чертога, почти уродливо высокий, ухмылялся, размахивая рукой.
— Крепкий пацан, — лениво согласился второй, потирая щёку. — Далёко пойдёт. Жалко того бедолагу…
— Господин Дерак? — наконец заметил его первый.
Спор оборвался. К воротам подошла фигура — высокая, не по-гоблински прямая, с взглядом, привыкшим не просить, а требовать. Это был Дерак. Но не тот, которого знал его сын. Это был Дерак молодой, с несломленным хребтом и тихим огнём в чёрных глазах.
Гоблин-сын ощущал себя узником в этом сильном, чужом теле. Он видел глазами отца, слышал его ушами, но не мог шевельнуть и пальцем. Он был лишь тенью в чужой памяти.
Тело само потянулось к поясу, извлекло бронзовый жетон с вытертой печатью Чертога, протянуло стражу. Тот морщился, разглядывая печать. Голос, которым Дерак никогда не говорил, — сухой, уверенный — произнёс:
— Выхожу. Проверьте.
— Можете идти, господин… Дерок? — неуверенно протянул страж.
Дерак лишь фыркнул и шагнул за ворота. За спиной тут же вспыхнул спор:
— Идиот, там же написано ДЕРАК! Ты хоть имя моё помнишь?!
— Помню!
— Ну и какое?
— Суслик! — выкрикнул страж с уверенностью самоубийцы.
— Какой я тебе Суслик! Меня зовут…
Их голоса растаяли в сыром воздухе. Дерак шёл по тропе, знакомой до боли. Сырая земля, запах прели и корней, вдали — изваяние девятихвостой лисы. Всё было таким живым, таким настоящим. Таким *до*.
И тогда раздался её голос. Мягкий. Обволакивающий.
*«Они всё ещё спорят, — прозвучало в сознании, тёплое и печальное. Голос матери. — Сунлик. Так звали того стража. Он год назад погиб на охоте».*
Гоблин вздрогнул. Тело не отреагировало — память держала его в рамках. Но внутри всё сжалось.
*«Не удивляйся, дитя. Это видение — моё творение. Я могу говорить с тобой здесь».*
— Зачем вы мне это показываете? — мысленно выдавил он.
*«Чтобы ты увидел, что было до. До жертв. До того, что ты называешь злом. Ты хотел правды — смотри».*
Тон изменился. Стал серьёзнее, плотнее.
— Значит… я увижу всё?
*«Не спеши. Ты увидишь ровно то, что узрели тогда мы».*
На далёком хребте что-то дрогнуло — тень, быстрая, тонкая, словно оборванный нерв. Она прыгала по скалам, удерживая одно направление.
И мир раскрылся.
---
Над горизонтом, над зубчатым хребтом ледяных гор, небо дрогнуло — не тучей, а тончайшей трещиной в лазури. Сквозь неё хлынул свет — холодный, отстранённый, нездешний. Между каменных исполинов стоял Храм Каина. Он не был выстроен — он вырос из льда и света, отвергнув грубость камня. Своды стремились ввысь, как застывшие языки холодного пламени. Стены переливались голубым и белым, вбирая скудный свет нижнего мира, преломляя его в тысячах граней. Это была не постройка — кристалл, вросший в плоть мира. Красота его была совершенной, нечеловеческой, ледяной.
Дерак шагнул под сень врат. Воздух пах снегом и ладаном.
— Чем могу служить, искатель? — из тени возник служитель в серебристой рясе. Лицо спокойное, глаза усталые до самого дна.
— Я пробудился, — голос Дерака прозвучал твёрже, чем когда-либо. Он поднял руку. Над ладонью вспыхнул свет — не ослепительный луч паладина, а тёплое, живое сияние, похожее на свет далёкого, но верного очага. Свет честного сердца. — Я пришёл учиться и служить богу.
И пока он говорил, с ним происходило чудо. Зелёный оттенок кожи таял, уступая фарфоровому тону. Черты лица, грубоватые и честные, становились тоньше, аристократичнее. Взгляд обретал глубину и спокойную уверенность. Это было не перерождение — очищение. С гоблина стирали «грубую» оболочку, являя миру благородного эльфа-паладина, каким он, по воле Каина, и должен был быть.
Внутри сына что-то болезненно сжалось: он видел, как у его отца крадут плоть.
Гоблин уходил. Рождался эльф Дерак.
Служитель кивнул, будто наблюдал обыденную процедуру.
— Проходи. Сияние твоё чисто. Добро пожаловать в Лоно Света.
Храм встретил холодом. Колонны уходили в темноту. Пол был отшлифован до безразличия.
— Подождите здесь.
Дерак остался один. Его тень расползалась по мрамору, словно пыталась отступить.
Через минуту появился другой — в рясе цвета крови. Его отражения падали на пол, на стены, на потолок, причудливо напоминая голодную пасть, ожидающую тень Дерака.
— Идём.
Он повёл Дерака на винтовую лестницу. Бесконечную. Ступени вычищены до гладкости.
— Редко можно видеть нейтральную расу, пробудившуюся как паладин. Сердце нашего бога велико.
— Среди своих я отличался честностью, — ответил Дерак ровно. — Возможно, бог увидел это. И дал шанс… даже гоблинам.
Внутри теснились подозрения, слухи, холодное знание о Каине. Но тело не дрогнуло. Спокойствие было стальным.
— Я уважаю таких героев, — сказал священник и открыл тяжёлую дверь.
Свет ударил в глаза — резкий, как клинок. На вершине дул ветер. В центре сиял круг золотых рун — телепорт.
— Я отправлю тебя в шестидесятый мир. Да пребудет с тобой благодать бога.
Дерак вдохнул. Кровь ударила в виски. Шаг он сделал без колебаний. Он вошёл в портал — сияющий, как рок, и единственный шанс для деревни.
---
Свет обрушился. Зал, похожий на нутро кристалла. Стены переливались. Воздух гудел.
Высоко на балконе стояли фигуры в тени. Говорили на языке, резонирующем с миром, от которого в ушах шелестело. Дерак пытался разглядеть их — но взгляд сам отводился. То ли страх, то ли чужая воля.
Пространство дрогнуло. Его перебросило в другой зал — ещё ярче, ещё плотнее. Сила, присутствие, чужие глаза — он ощущал всё, но видеть не мог. Он двигался не по своей воле. Был частью потока, нёсшего его по замкнутой реке света.
И внезапно — тишина. Свет стёрли. Остался коридор — стерильный, нормальный. Серые стены. Лампы. Плитка, которой было всё равно.
Шаги. Девушка в форме. Запах свежей бумаги, лак на воротнике.
— Приветствую на сотом мире. Ты принят в Академию. Проследуй за мной.
Она развернулась. Он последовал. Внутри дрожали отголоски сияющих пространств. Её шаги звучали твёрдо, буднично, тянули к реальности, которую называли служением.
Так начались годы.
Академия. Орден. Коридоры, залы, воздух, пахнущий силой и отработанными клятвами. Из учеников вынимали сомнения, заменяли правильной тишиной. Дерак шагал по пути, выстроенному до него. Не зная, что путь приведёт не к бездне благодати, а просто к бездне — но уже с благодатью.
---
Рутинное задание. Патруль. Но гоблин внутри видел всё иначе: последняя глава мира.
Конец крался. Как тьма, которая однажды заставляет понять, что день стал короче ночи. Каждый шаг отдавался странным эхом, будто хрустела ткань реальности. В воздухе висело узнавание.
Дерак шёл слишком спокойно. Ритм — ровный, как удары маятника.
Гоблин подумал: как странно. Тот, кто идёт навстречу финалу, почти никогда не знает. А кто знает — не может идти навстречу.
Небо скрывало тонкие трещины между облаков. Гоблин видел их древним, тёмным чувством. Проклятием.
Патруль стал предвестием.
На следующий день приказ пришёл резкий, холодный — будто продиктованный самим храмом. Задача: не дать деревенским уйти от слияния с богом.
Дерак согласился сразу. Привычно. Сомнение заменял долг. В Ордене это называли благословением. На деле — клеймом.
Но гоблин внутри видел иначе. Мир был пещерой, где маленький огонь боялся себя сжечь.
---
Приближаясь к деревне, реальность перекосилась. Трава лежала слишком ровно — будто приглаженная. Ветви стояли неподвижно. Всё было копией мира, но плоской, как бумага.
Там, где кончалась жизнь, начиналась власть Каина.
Для паладина — честь. Для гоблина — приговор.
Этот страх жил в нём сто семь лет: сотни приказов, сотни деревень, сотни жертв. Каждое «во имя Каина» оставляло трещину. Снаружи всё было прежним. Сердце скручивалось, холодело, становилось чужим.
Сотый мир стал ровным и глухим — камнем, который шлифуют так долго, что он перестаёт быть собой.
---
Потом — новое поручение. Не священное. Обычное. Звучащее как приговор: «Спуститься в тридцатый мир. Уничтожить культ».
Его не просили — выдворяли. Дерак кивнул. Гоблин внутри замолчал.
Почему он? Ответ был прям, как удар: его родной мир. Кто, если не он, должен защищать землю, где его родили и почти забыли?
Телепорт встретил дрожью воздуха — тонкой, нервной, как кожа после ожога. Стены стояли глухо. Священнослужитель — аккуратный, с мягким лицом и глазами, полными отложенных решений.
Опасность — смешная. Маленький форпост. Заноза. Пятно, которое можно стереть одним движением. Для паладина уровня Дерака — работа на вдох.
Но расследование застряло в трясине. Дни тянулись, как вода по трещине. Он ходил, говорил, слушал полушёпоты. Тени казались слишком плотными.
Только через месяц — след. Слухи из южных лесов, цеплявшихся за побережье Ньюрро. Лес старый, ломкий, цепкий. Корни держались не за землю — за мир.
Не место для одиночки. Даже если опасность ничтожна.
И там гоблин внутри впервые поднял голову за десятилетия.
*Почему одного? Почему без поддержки?*
Это не ошибка. Нарушение протокола. Слишком грубое. Пахло скрытым. Пахло заговором под благословениями.
Паладин чувствовал трещину в доверии. Гоблин — гниль под чистым камнем.
Дерак не сомневался. Шёл к лесу спокойно, как идут по собственной судьбе.
---
Тени висели, не касаясь земли. Лес был тёмным не от цвета — от присутствия.
И там — она.
Тёмная эльфийка. Взгляд — два тлеющих угля. Движения — острые, рваные. За ней — культисты. Стая, почуявшая кровь.
Дерак вступил без колебаний: шаг, рывок, разрез. Двуручный меч, тяжёлый как обет, запел в его руках, рассекая плоть. Лес наполнился хрипами. Кровь стекала по клинку — густая, тёплая.
Когда стихло, он повернулся к ней — задержать, защитить…
Она убежала. Быстрее, будто он был хуже тех, кого разрубил.
— Постой! — его крик вспугнул птиц.
Она не остановилась. Он бросился за ней.
Лес сопротивлялся. Корни били по ногам. Ветви царапали. Тени сгущались.
Бежали часами. Пока дыхание не стало огнём.
Культисты настигли снова — уже армией. Прижали к обрыву. Ветер стонал. Бездна тянула вверх холодом.
— Давай сражаться вместе, — он попытался разрушить стену.
— Давай, — слишком легко. — Я доверяю тебе… прикрывать тыл.
Доверие было шатким. Выбора не было.
Дерак ринулся вперёд. Меч плясал. Каждый удар — чистый, выученный.
Он оглянулся — она должна была быть рядом.
Там были только культисты. И её силуэт, исчезающий в чаще.
В нём что-то хрустнуло.
Он вбил меч в землю. Свет рванул, как шрапнель, сметая врагов. Тишина упала.
Ему оставалось догнать её.
Но след исчез. Лес опустел.
Тень метнулась сбоку. Он парировал удар кинжала. Искры вспыхнули у лица.
— Что ты делаешь? Я же спас тебе жизнь!
— Ты? — она снова ударила. — Вы все одинаковые лицемеры.
— Я из церкви Каина!
— Вот именно. Значит, ты часть гнили.
Она пыталась убить быстро — понимала, не успеет. Вдалеке двигалась новая волна. Она приготовилась бежать. Опять.
— Постой! От кого ты услышала эту ложь?!
Он был честен. Верил. Мир просто не знал правды.
Она глядела, будто видела в его лице давно умершее.
— Не строй из себя дурачка. Вы крадёте ресурсы. Забираете всё и оставляете пустоту.
— Ложь. Я сам отвозил припасы в разорённые деревни. Мы берём только своё.
— Своё? — её усмешка была жалостью. — Вы не помогаете тем, кто не светлая раса. Их жизнь — пепел. А если защищаются — вы называете их культистами.
— Я убивал культистов. Ни один не был невинным.
— Ты слеп. Ваш бог жрёт мир. По кусочку. Требует жертв — а тех, кто отказывается, вы уничтожаете.
— Это не так. Мир соединяется с богом. Это благодать.
— Раз так… — она подняла руку. — Я открою тебе глаза.
Серьга-ключ ударила ему в лоб.
---
Мир не потемнел. Он *раскрылся*.
Дерак не просто увидел — он ощутил. Он провалился сквозь слои реальности, и перед ним предстал не бог-спаситель, а чудовищная пустота. Он увидел Сотню Миров как гигантскую башню. И над ней пульсировала чёрная, ненасытная бездна — Каин. Из каждого мира, через храмы, через паладинов, через ритуалы «единения», тянулись тончайшие серебристые нити-каналы. Они высасывали не ресурсы — сам мир: его эмоции, историю, уникальную магию, волю. Всё перетекало в пустоту, питая её. Миры, лишённые сущности, становились плоскими, послушными, «благодатными» — мёртвыми декорациями.
Он увидел, как его родной Тридцатый мир, ещё живой и дикий, уже опутан этими нитями. Увидел, как его собственная вера была той самой иглой, вонзающейся в плоть родной земли. Он почувствовал боль мира. Вселенскую, немую агонию. Он был не инструментом спасения. Он был проводником горения.
Видение исчезло. Дерак стоял на коленях, дрожа. Свет паладина погас. Но это не была тьма. Это было опустошение, за которым пришло леденящее, кристально ясное понимание. Сто лет лжи. Сто лет служения чудовищу.
Бывает, понимаешь, что вся жизнь — ложь. И мысль эта ломает внутренние связи, бьёт по мозгу, руша убеждения. Многие не задумываются, почему люди меняются на сто восемьдесят градусов. Думают — слабость, безумие. Но это ждёт всех. Если не при жизни, то на пороге смерти.
В этот день Дерак приобрёл то, о чём не мечтал — свободу. Не бунт. Свободу света, не принадлежащего ни богу, ни хаосу. Что-то третье. Собственное.
Он проснулся. Пробуждение было другим. Странным. Новым. Или давно забытым.
Свет скользил по его векам — тёплый, не священный. Не требующий служения. Просто свет.
Он открыл глаза. В них не было ни страха, ни ядовитой веры. Эти новые глаза увидели *её*. Тёмную эльфийку. Её взгляд — угли, жаждущие тепла из пепла. Её кожу — готовую принять его свет, как ночь принимает солнце.
В этот миг он понял: свобода — не то, что дали. Это то, что осталось, когда сняли всё чужое.
---
Дерак улыбнулся.
— Спасибо. То, ради чего я сражался, было ложью. Никто не помог моей деревне. Я был просто их собакой.
— Возможно, это важно, — она надела последнюю деталь снаряжения. — Но мы должны спешить. Прошёл час. И если не заметил — ты больше не паладин бога. Теперь ты слабак.
Дерак ощутил пустоту. Потеря связи не оставила ему магий. Всё, что даровал бог, исчезло. Непонятно, хорошо это или плохо. Теперь он не справится с культистами.
— Хорошо. Пошли.
---
Они двинулись вглубь леса.
Три дня прошли. Культисты не оставляли. Приходили сильнее. Это изматывало. Цель была проста: убраться к чёртовой матери. Они стали тенями, скользящими между стволов, оставляя ложные следы и ловушки из острых сучьев. Спали урывками, по очереди, под вой ветра и далёкие крики погони. Еда — горстка кислых ягод, коренья, пойманная на удачу ящерица. Жажда утолялась водой из мхов, выжатой в рот.
Дерак чувствовал, как его новое, лишённое благодати тело кричало от усталости. Каждый мускул горел, в висках стучало. Но рядом была она — Ския. Её серебристые волосы слиплись от пота и грязи, на лице проступила скуластость от голода, но глаза по-прежнему горели холодным, неистовым огнём. В них он черпал силу.
Они не говорили о видении. Не было времени. Но оно висело между ними тяжёлым, обжигающим знанием. Они были сообщниками теперь — в познании ужаса.
---
На пятый день погоня настигла их у горного ручья. Не отряд — целая армия, вспарывающая лес, как туша китобойным гарпуном. Стрелы с шипением вонзались в деревья над головами, рога ревели, призывая свору. Выбора не было — они побежали вверх, к скальным выступам, туда, где лес сходил на нет.
Их прижали к каменной стене. Ския, задыхаясь, обвела взглядом скалу — и её взгляд ухватился за тёмную щель у основания древнего, полузасохшего великана. Дерево росло здесь, казалось, со времён раскола миров.
— Туда! — её голос был хриплым от напряжения.
Дупло оказалось просторнее, чем можно было предположить снаружи. Оно пахло сырой древесиной, тлением и безопасностью. Луч света, пробивавшийся сверху через труху, освещал ковёр из сухого мха. Снаружи доносился гам, топот, крики. Но здесь, в сердцевине древнего дерева, царила тишина, нарушаемая только их тяжёлым, свистящим дыханием.
Они сидели, прижавшись спинами к тёплой древесине, слушая, как враги проносятся мимо. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя дрожь и ледяную пустоту в животе. И в этой пустоте, в этом сыром, тёмном уюте, нависшем на краю гибели, что-то перевернулось.
Дерак посмотрел на Скию. Грязь на её щеке, потная прядь, прилипшая к виску, тень ресниц на скулах. Она была разбита, измучена, неотразимо живой. Их взгляды встретились. И в её глазах не было ни вызова, ни насмешки. Была та же усталость, та же пустота, та же жажда хоть на миг забыться.
Он не помнил, кто двинулся первым. Возможно, они потянулись друг к другу одновременно, как два комка холода, ищущие тепла. Его губы нашли её губы — не в нежном поцелуе, а в отчаянном, голодном соединении. Это был не порыв страсти — акт выживания. В этом прикосновении была вся ярость бегства, весь ужас откровения, вся благодарность за то, что они ещё дышат.
Одежда, пропитанная потом и страхом, оказалась преградой, от которой легко избавились. В полумраке дупла их тела, бледное и тёмное, сплелись в единый, отчаянный танец. Здесь не было утончённости — лишь грубая, животная необходимость подтвердить жизнь перед лицом смерти. Запах влажного мха, кожи и чего-то древнего, древесного смешивался в головокружительный коктейль. Каждый стон, каждое движение заглушались гулом крови в ушах и страхом, что их услышат. Они занимались любовью как в последний раз — потому что верили, что он наступит завтра, через час, через мгновение.
Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые в клубок конечностей, слушая, как их сердца выстукивают один и тот же лихорадочный ритм.
Внешний мир вернулся к ним в виде далёкого окрика. Погоня не утихла. Она сузила круг.
— Они всё ещё ищут, — прошептала Ския, её голос звучал хрипло и непривычно мягко. — Но сменили тактику. Прочёсывают местность. Скоро дойдут и сюда.
Дерак кивнул, проводя рукой по её мокрому от пота плечу. Мысль созрела в нём холодным, твёрдым осколком.
— Нас двоих они найдут быстрее. Нам нужно разделиться.
Она резко приподнялась на локте, и в её глазах вспыхнуло знакомое пламя.
— Нелепая жертвенность? Ты хочешь, чтобы я тебя бросила?
— Я хочу, чтобы ты выжила, — сказал он просто. — У тебя есть причина. Реликвия. Правда. У меня… — он запнулся, — у меня теперь есть только долг перед тобой и нашим малышом. Я отвлеку их. Ты уйдёшь.
Она смотрела на него, и её взгляд читал каждую черту его лица — решимость, усталость, ту самую честность, которая когда-то раздражала, а теперь казалась единственной опорой в рушащемся мире.
— Они убьют тебя, — констатировала она без эмоций.
— Возможно. Но ты успеешь уйти.
Молчание повисло между ними, густое и тяжёлое. Потом она резко кивнула.
— Хорошо.
---
Они выбрались из дупла на рассвете следующего дня, когда поиски на минуту стихли. Дерак одним долгим взглядом запомнил её профиль на фоне серого неба, а затем развернулся и побежал не в сторону от лагеря культистов, а прямо навстречу ближайшему отряду.
Он пытался долго скрываться и при этом привлекать внимание. Пройдя полмили, нарочно сломал ветку. Крики позади смолкли, а затем возобновились с новым, хищным азартом. Он побежал, как река, текущая сквозь горы.
Они настигли его у ручья. Он успел вырвать свой меч и сразить двоих, прежде чем удар древком алебарды по спине повалил его на землю. Ещё один удар — и мир погрузился во тьму.
---
Очнулся он в движении, с закинутыми за спину онемевшими руками, в мешке, наброшенном на голову. Слух, обострённый потерей зрения, стал его главным оружием. Он считал шаги, повороты, прислушивался к звукам лагеря: лязг оружия, ржание лошадей, отрывистые команды, смех, пение пьяных голосов. *Святые и бандиты*, — вспомнил он слова командира, когда они прятались со Скией. Здесь было и то, и другое. Он мысленно чертил карту: ряд палаток, кузница (звон молота), коновязь, часовые (размеренный шаг через каждые двадцать счетов).
Его бросили в пещеру у подножия скалы. Камень был холодным и влажным. Спасением стал медленный, неумолимый процесс: с потолка, по жилам в камне, сочилась чистая вода. Капля за каплей. Он подставлял губы, ловил их языком, считал. Каждая капля была глотком времени. Он не сходил с ума. Он планировал. Запоминал режим смены караула (два часа, смена в полночь и полдень), привычки стражников.
---
Его вызвали только на второй неделе. Двое молчаливых караульных в кольчугах, с закрытыми шлемами, повели его через весь лагерь к большому шатру из тёмной кожи. Внутри пахло дорогими благовониями, кожей и металлом. За грубым столом, уставленным картами и свитками, сидел человек. Не монстр, не фанатик с горящими глазами. Мужчина лет пятидесяти, с умным, усталым лицом полевого командира, испещрённым сеткой морщин. Его взгляд был оценивающим, спокойным, почти отеческим.
— Дерак, — сказал он, и голос его был низким, убедительным. — Или, прости, мне следует называть тебя «бывший паладин Каина»? Садись. Устал, поди.
Дерак молча остался стоять. Командир вздохнул.
— Я не собираюсь тебя пытать. Мне не нужна твоя боль. Мне нужен твой ум. Твоя сила. Ты видел истинное лицо их бога. Ты сломал свои оковы. Теперь помоги сломать их другим.
Он начал говорить. Медленно, логично. Он рассказывал не о разрушении, а о строительстве нового мира, свободного от бога-лицемера. О том, что под его началом нашли место и учёный, разбирающий древние руны, и бывший разбойник, мастер по засадам; и фанатик, готовый умереть за идею, и циник, воюющий только за золото. «Для каждого есть задача, — говорил командир. — Для сильных — фронт. Для умных — стратегия. Для таких, как ты, Дерак, — быть мостом. Между нами и теми, кто ещё не прозрел, но чьё сердце честно».
Искушение было тонким, как лезвие бритвы. Это не была ложь. В этом была правда. Правда сообщников, объединённых великой целью.
— А Ския? — вдруг спросил Дерак, и его собственный голос прозвучал глухо в тишине шатра.
Командир поморщился, будто услышал что-то неприятное.
— Дитя, воспитанное в тени культа. Я взял её, когда от её рода не осталось и камня на камне. Вскормил, вырастил, дал знания. А она… она украла наш главный артефакт — ключевую реликвию нашего сопротивления. Не для дела. Из жажды личной силы, из мелочной жадности. Она обменяла будущее всех нас на призрачную мощь для себя. Такие люди, Дерак, — раковая опухоль в любом деле. Даже в самом светлом.
Дерак слушал. И видел перед собой не жадную воровку, а девушку в дупле, чьи глаза в миг близости были полны той же уязвимости и ярости, что и его собственные. Он видел, как она, рискуя всем, открыла ему глаза. Он вспомнил её слова в лесу, её ненависть к системе, пожирающей миры. И он понял. Командир говорил правду. Но не всю. Искажённую. Перевранную. Ту, что удобна для его власти.
Доверие, возникшее на мгновение, рухнуло. Холодная волна разочарования накрыла Дерака с головой.
— Вы ей не отец, — тихо сказал Дерак. — Вы её тюремщик. И боитесь её. Потому что она видит вас насквозь.
Лицо командира изменилось. Отеческая усталость стёрлась, обнажив стальную, беспощадную сущность.
— Жаль. Очень жаль, — он покачал головой. — Такой ресурс… Но разум, отравленный сентиментами, — мусор. Ты выбрал сторону предательницы. Значит, разделишь её участь. Завтра на рассвете мы начнём выбивать из тебя информацию о её убежищах. Ты узнаешь, что такое настоящая боль, бывший паладин. И как долго может кричать человек, у которого больше нет благодати, чтобы умереть.
---
В этот момент в шатре появилась тень — тихая, нежданная.
Ския. Её наряд был пропитан кровью до черноты. В одной руке — кривой кинжал, с которого капало, в другой — короткий меч, выхваченный, видимо, у часового. На лице не было ни ярости, ни страха. Только холодная кровожадность, сосредоточенное выражение хищницы, готовой войти в раж.
Она метнулась к командиру. Двое стражников из теней у стен шатра бросились ей наперерез. Танец смерти длился секунды. Её движения были нечеловечески быстрыми и точными. Удар — парирование — скользящий выпад в горло. Второго она сбила с ног ударом в колено и добила, воткнув клинок между пластин нагрудника.
Командир успел выхватить из-под стола клинок. Но он был стратегом, а не дуэлянтом. Ския парировала его удар, её кинжал описал короткую дугу — и командир с хрипом отпрянул, хватаясь за вспоротое предплечье.
— Всё кончено, — сказала Ския, её голос был ровным, лишь чуть слышна одышка. — Ты мёртв. Часовые, кузнецы, повара… никто тебе не поможет.
Командир, бледный от боли и ярости, прислонился к столу.
— Ублюдок… я воспитал змею… Тебе не выбраться. Мои люди… они придут из соседних отрядов…
Ския усмехнулась. Улыбка без единой капли тепла.
— Твои «люди» уже не думают о той цели. Возможно, сейчас они думают, что зря не служили господу.
Она сделала шаг вперёд. Командир, глядя в её глаза, понял всё. Выпрямился, пытаясь сохранить достоинство.
— Я… не стану пленником. И… ты… не получишь… удовольствия… просто жди, культ тебя навестит.
С огромным усилием он поднёс окровавленную руку ко рту. Раздался тихий хруст ампулы. Через мгновение его тело содрогнулось в последней судороге и рухнуло на ковёр.
В шатре воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Скии. Она посмотрела на Дерака, и в её глазах что-то дрогнуло — сталь потеплела, дав просочиться чему-то человеческому.
— Идёшь? — просто спросила она.
---
Они вышли в прохладный ночной воздух. Лагерь действительно был мёртв. Повсюду лежали тела. Пахло кровью, пеплом и свободой. Ския молча повела его к окраине, где в кустах были привязаны две оседланные лошади — трофеи.
— Мы не можем оставаться здесь, — сказала она, вскидываясь в седло. — Его смерть не остановит других. И Каин тоже не дремлет.
— Может, ко мне? — спросил Дерак, следуя её примеру. Он чувствовал странную пустоту. Цель — отвлечь, быть пойманным — была достигнута. А что дальше?
Ския обернулась к нему. В лунном свете её лицо казалось высеченным из тёмного мрамора.
— Это место. Дыра. Вонючая, грязная, полная отбросов и… свободы. Там нас действительно не сразу найдут. И можно перевести дух.
Она тронула коня в сторону, откуда дул ветер, несущий знакомые запахи — сырость, гниль и бесконечные деревья Ньюрро.
Они двинулись прочь от места бойни, оставляя за спиной мёртвый лагерь и начало новой, тёмной главы их жизни.
Когда лес остался позади, Дерак уже мог сказать, куда нужно идти.
— Я поведу, — сказал он, и его сердце странно ёкнуло. Он понял, что возвращается домой.
Путь лежал к Тараканьему Чертогу.
http://tl.rulate.ru/book/175246/14897478
Готово:
