Глава 11. Возрождение деревни (часть III)
В душе Орочимару, обычно холодной и спокойной, словно застоялая вода в глубоком колодце, разошлись круги жадного любопытства. Этот загадочный ребенок стал для него новой загадкой, которую нестерпимо хотелось разгадать. Орочимару понимал: если ему удастся пролить свет на эту тайну, его исследования могут совершить невероятный скачок. А для человека, чья жизнь была посвящена поиску абсолютного совершенства в искусстве ниндзюцу, подобный соблазн был почти непреодолим.
— Когда вернемся в Коноху, доложишь о случившемся без прикрас, — не оборачиваясь, произнес Орочимару. Его голос звучал вкрадчиво, но в нем чувствовалась стальная воля. — Найдется немало людей, желающих проверить их клан на подлинность.
— Понял, — коротко отозвался Наваки.
На этом разговор оборвался. Отряд из двух десятков теней безмолвно скользил сквозь ночной мрак. Эти воины, ниндзя из Деревни Скрытого Листа, что в Стране Огня, двигались стремительно и слаженно, растворяясь в тишине леса.
Тем временем в противоположном направлении, вдали от скрытных троп Конохи, пробирались другие воины. Ниндзя из Деревни Скрытого Тумана, принадлежащей Стране Воды, уже воссоединились со своими соратниками и теперь спешили покинуть эти земли. В их рядах не было никого с приметными алыми волосами, однако их лидер, казалось, дорожил своей ношей больше жизни — на его спине покоился огромный, тяжело поблескивающий в лунном свете свиток.
---
Солнечный диск медленно выплывал из-за края земли, расплескивая по горизонту расплавленное золото. Золотистое сияние, тонкое и нежное, точно шелковые нити, ложилось на истерзанную землю, окутывая мир призрачной дымкой. Новый день приносил с собой хрупкую надежду, знаменуя начало долгого пути исцеления.
В маленькой деревушке, где жил Минсин, люди поднялись задолго до первых лучей. Гонимая нуждой, толпа потянулась к тому, что еще вчера они называли своим домом. Вчерашняя катастрофа оставила после себя лишь пепелище и руины, и теперь крестьяне, согнувшись под тяжестью горя, рылись в обломках в поисках уцелевших крох. Еда — вот что стало для них единственной целью, вопросом жизни и смерти.
Минсин медленно приходил в себя. Сознание возвращалось неохотно, словно пробиваясь сквозь вязкую тину. Первое, что он почувствовал — тепло материнского тела. Миёко крепко привязала его к своей спине, оберегая, как самое ценное сокровище. Рядом, хмурые и изможденные, шли его бабушка и дедушка. Они стояли на пепелище, где когда-то возвышался их дом, и молча расчищали обгоревшие балки и груды мусора.
Минсин с трудом повернул голову. Повсюду кипела работа: соседи, точно тени, бродили среди развалин, то и дело приседая или вставая на колени, в надежде выудить из праха хоть что-то полезное.
— Мама... — прохрипел мальчик. Его голос был сухим и надтреснутым, точно хруст опавшей листвы под ногами. Усталость сковала каждое его движение.
— Минсин! — Миёко вздрогнула, услышав этот слабый зов. Сердце её, и без того натянутое как струна, пропустило удар. — Мама, скорее, посмотри! Он очнулся!
— Ох, иду, милый, иду! — Бабушка Минсина тут же бросила обгорелое полено и поспешила к ним. Она склонилась над внуком, и в её глазах, полных боли и нежности, Минсин увидел отражение собственной слабости. — Наконец-то ты открыл глазки. Где болит? Хочешь пить? Или, может, проголодался? Мы нашли немного риса, огонь его не тронул. Потерпи, скоро я сварю тебе кашу.
— Со мной всё в порядке, — Минсин чувствовал, как каждая клетка его тела ноет от перенапряжения, словно он только что пережил битву не на жизнь, а на смерть. — Сними меня, пожалуйста. Так... не очень удобно.
Несмотря на детское тело, разум Минсина принадлежал взрослому человеку. Быть привязанным к спине матери, как беспомощный младенец, казалось ему неловким и даже тягостным. И дело было не только в гордости. Он видел, как тяжело приходится Миёко, и не хотел обременять её еще больше.
— Хорошо, хорошо, Миёко, спусти его... — начала было бабушка, но мать Минсина резко пресекла её.
— Нет! — Отрезала Миёко, и в её тоне не осталось места для споров. — Староста Чжунхай сказал, что ты истощен. Ты потратил все силы, помогая раненым, и теперь тебе нужен покой. Я понесу тебя сама.
В её памяти всё еще стояла жуткая картина: окровавленный сын, лишившийся чувств. Эта сцена камнем лежала у неё на сердце. Миёко знала своего мальчика слишком хорошо — дай ему волю, и он, превозмогая слабость, бросится помогать им разгребать завалы. Для неё он был прежде всего ребенком, чья недетская серьезность и послушание вызывали у матери одновременно и гордость, и щемящую жалость.
— Послушай маму, Минсин, — мягко улыбнулась бабушка, видя непреклонность дочери. — Отдыхай. Вот сварим кашу, тогда и спустишься подкрепиться.
Она принялась сооружать из камней импровизированный очаг, а дедушка Цихун продолжал молча работать. Он методично разбирал руины, откладывая уцелевшие вещи в одну сторону, а бесполезный хлам — в другую. Он не проронил ни слова, но Минсин чувствовал на себе его частые, полные скрытой тревоги взгляды.
Мальчик знал характер своего деда: Цихун был из тех людей, у кого «язык как бритва, а сердце как пух». Старик ворчал, изображая неприязнь, но на деле души не чаял в единственном внуке. Минсин понимал и причину дедовской суровости. Его рождение разрушило привычный уклад жизни Миёко, вынудив её отказаться от личного счастья. Многие сватались к ней, но Миёко, верная своему сыну, давала всем от ворот поворот. Старики лишь вздыхали, не в силах перечить воле дочери, и молча поддерживали её во всём.
Эта преданность матери лишь усиливала неприязнь Минсина к своему биологическому отцу. Он не знал, кто этот человек, и как ни пытался разузнать — всё было тщетно. Одно он знал наверняка: его отец был ниндзя. Только этим можно было объяснить необычайную крепость его собственного тела и те странные изменения, что происходили с его глазами. В их глухой деревне ни у кого не было подобных способностей. Это наследие крови, текущей в его жилах, был единственным следом человека, которого он никогда не видел.
— Мам, ну правда, спусти меня... мне неудобно.
— Мама, я обещаю, что буду просто лежать, только отвяжи меня...
— Мам...
Минсин пытался уговорить её, но в глубине души он понимал, что не станет идти наперекор материнской любви. Он не хотел расстраивать женщину, чья жизнь была посвящена только ему. Миёко же, словно не слыша его просьб, опустилась на колени прямо в пыль и принялась перебирать остатки зерна, бережно отделяя уцелевшие зернышки от обгоревших углей.
http://tl.rulate.ru/book/174302/14581913
Готово:
