В траурном зале Тан Юйцзяо и Бай Годун сверлили друг друга взглядами. Отец Бай Мо хмурился: лицо девчонки казалось знакомым, но память отказывалась выдавать детали. Одно он знал точно – это не невеста его сына.
Юйцзяо же впивалась в него глазами, желая навсегда запечатлеть в памяти каждую черту этого человека. Она хотела знать, как выглядит тот подонок, из-за которого брат Мо столько выстрадал.
Не выдержав враждебного взгляда, Бай Годун заговорил первым:
— Ты вообще кто такая? Почему я тебя раньше не видел?
На самом деле они встречались однажды – тем летом, когда родители Бай Мо, слишком занятые карьерой, подкинули сына на попечение Тан Ховеню.
Тан Юйцзяо лишь презрительно фыркнула и отвернулась, решив не удостаивать его ответом.
— Ты! — Бай Годун закипел. — Девчонка, а манер никаких. Я не позволю Мо-эру общаться с такой грубиянкой!
Это задело Юйцзяо за живое. Её взгляд стал ледяным, а в голосе прорезалась ярость:
— Мои отношения с братом Мо – не ваше дело! И у вас нет ни малейшего права в них лезть!
Бросив это, она стремительно вышла из зала. Ей не хотелось оставаться с этим человеком ни секунды. По сравнению с её собственным отцом он был ничтожеством; Юйцзяо искренне не понимала, как Тан Ховень мог считать его другом.
Бай Годун уже открыл рот, чтобы призвать девчонку к порядку, но внезапно оживший телефон прервал его гнев. Один взгляд на экран заставил его забыть о стычке.
— Зачем ты звонишь?! — Прорычал он в трубку.
Из динамика донёсся женский голос. Выслушав собеседницу, Бай Годун почувствовал, как ярость, копившаяся в груди, вырывается наружу.
— С какой стати ты собралась на похороны матери? В тот день, когда ты бросила семью, ты перестала быть невесткой рода Бай!
— Я знаю, что ты задумала, Ян Жун! Смотри у меня! Доведёшь – я тебе и дочь не отдам!
Он с грохотом нажал отбой, тяжело дыша. На другом конце провода статная, дорого одетая женщина с побледневшим лицом слушала короткие гудки.
— Госпожа Ян, вот список косметики, проданной сегодня через стримеров. Прошу ознакомиться, — почтительно произнесла стоявшая рядом помощница, протягивая папку.
Ян Жун резко развернулась и швырнула в неё телефон.
— Слепая дура! Не видишь – я разговариваю?!
— Простите, госпожа Ян, — ассистентка даже не подняла головы. Несмотря на то что удар пришёлся в лоб и там уже наливался синяк, она не посмела выказать ни капли недовольства.
— Вон отсюда! — Ян Жун была вне себя.
Девушка быстро положила телефон на стол и попятилась к выходу. В кабинете снова воцарилась тишина. Ян Жун подошла к окну.
Несмотря на то что её офис находился на вершине самого высокого небоскрёба в центре города, радости она не чувствовала. Она работала на износ, выживала в те бурные годы не для того, чтобы пустить корни в этом захолустье. Её манил Маду – город, где неоновые огни никогда не гаснут, а не эта сонная дыра для пенсионеров. Глядя на темнеющий внизу город, Ян Жун накинула жакет.
Сын не отвечал на звонки, маячок в его вещах тоже затих. Но в чате жильцов проскочило известие: скончалась последняя старуха из семьи Бай. Сомневаться не приходилось – Мо-эр там.
Она не позволит никому забрать его. Мо-эр принадлежит только ей одной. Никому не отдаст!
Наступил новый день. Бай Бинь проснулась, обнаружив, что её голова покоится на коленях Бай Мо. Увидев его мягкий, заботливый взгляд, она густо покраснела и мгновенно вскочила.
— Бай Мо! Ты мерзкий! Как ты смеешь пользоваться беспомощностью собственной сестры! — Она вскинулась, как рассерженный котёнок, сверкая широко раскрытыми глазами.
Бай Мо лишь привычно улыбнулся. Нападки сестры не задевали его – пусть ругается, лишь бы ей стало легче. Он был готов подыгрывать ей в чём угодно.
Бай Бинь почувствовала, что её гнев ударился о вату. Она стиснула зубы от бессилия. Какой же он бесстыжий!
Мысленно обозвав брата ещё парой ласковых слов, она умчалась умываться.
Во второй день похорон народу прибавилось. Лилии и хризантемы – белые и жёлтые – заполнили зал так, что ступить стало некуда. Появились бесчисленные тётушки и дядья, с которыми Бай Мо за всю жизнь не перемолвился и парой слов.
Эти родственнички не давали о себе знать, пока родители не разбогатели. В их поведении до боли ясно читалась старая истина: у бедняка и в городе родни нет, а к богачу и в глухой лес деверь приедет. Они пришли не к бабушке. Они пришли к отцу.
Но даже понимая это, Бай Мо не позволял себе выказывать пренебрежение. Бабушка любила оживление, но ненавидела ссоры. Ради неё он терпел. На льстивые речи юноша отвечал лишь холодными кивками, не меняясь в лице.
Будь это раньше – отец бы уже наградил его оплеухой со словами: «Язык проглотил? Родня здоровается, а ты молчишь как истукан? Чему я тебя учил?»
Бай Мо вырос в другом городе и физически не мог помнить всех этих людей в лицо. Но отец был неумолим: если сын не мог с ходу назвать степень родства и правильное обращение, следовал удар. Несколько пощёчин при всех, а если мальчик начинал плакать – избиение становилось только жесточе.
Это была «волчья педагогика» Бай Годуна: розга рождает таланты. Он даже гордился собой, когда сын поступил в лучший университет страны. В тот день он закатил пир на всю деревню, хвастаясь своими методами, и, по сути, отравил жизнь целой округе. Местные родители, вдохновившись его «успехом», перестали тратить время на разговоры с детьми. Зачем терпение, если есть палка?
Ребёнок спорит – бей. Ошибся – бей. У тебя плохое настроение – сорвись на нём. И неважно, кто виноват на самом деле.
Эта жестокость, это вечное нежелание выслушать и были причиной, по которой Бай Мо никогда не сможет простить отца. Шрамы в его душе были слишком глубоки, чтобы затянуться.
Одинокая душа всегда ищет утешения…
Но лекарство, способное исцелить эти раны, давно умерло вместе с его детством.
http://tl.rulate.ru/book/171355/12967006
Готово:
