Глава 213. Пинлу
В последний день третьего года Цзяньянь, во второй половине дня, цзедуши военного округа Синнинцзюнь и главнокомандующий Центральной армией гвардии Ли Яньсянь получил в городе Пинлу области Шаньчжоу новогодние дары от правительства, а также свежий номер «Правительственного вестника», доставленный армейской курьерской службой.
Надо сказать, что для Ли Яньсяня этот «вестник» был самым что ни на есть настоящим. Ведь иероглиф «ди» в слове «дибао» изначально обозначал представительства, которые области и княжества эпохи Хань и военные округа-фаньчжэни эпохи Тан учреждали в столице. А исходный смысл заключался в том, что правительство вывешивало важные известия, а люди в этих представительствах переписывали их и отправляли к себе в области и округа. Для такого регионального военачальника, как Ли Яньсянь, это было самое подходящее — возвращение к истокам!
Оставим лишние разговоры. Цзедуши военного округа Синнинцзюнь Ли Яньсянь, наблюдавший в Пинлу за эвакуацией военных и гражданского населения из северной, хэбэйской части области Шаньчжоу на юг, сперва со всей серьёзностью принял дары, затем велел достойно угостить посыльных. И только уладив все дела, не обращая внимания на стоявшего рядом крупного военачальника Шао Юня и на бесконечный поток солдат и обозов под ногами, он уселся прямо на городской стене Пинлу и, подставив лицо солнцу, развернул этот экземпляр «вестника».
Ничего не поделаешь: этот свежий «вестник» был куда объёмистее тех, что он получал за последние полгода, бумага была на редкость широкой и плотной. Вспоминая тот самый «благодарственный список», который он видел в прошлый раз в городе Шаньчжоу на северном берегу, он решил, что произошло что-то из ряда вон выходящее.
Однако, просмотрев «вестник» от начала до конца, Ли Яньсянь всё больше и больше терялся в догадках. Ничего сверхординарного там не было — просто записи были особенно подробными, а страницы на редкость аккуратны и упорядочены. Но он почему-то не мог оторваться и вчитывался во все детали.
Например, на первом листе, целиком посвящённом кадровым перестановкам, помимо перемещений столичных чиновников, были перечислены герои битвы при Сяоусао из отряда Чжан Жуна, удостоенные наград. Какой-то там такой-то одним махом добыл семь голов; такой-то добыл безымянную голову в шлеме с шёлковой подкладкой, похожую на голову крупного военачальника; некий сотник на маленькой лодке с пороховыми пакетами первым ворвался в гавань, за что получил награду, равную «идущему на штурм первым»… В общем, Ли Яньсяню читать это было немного неприятно. Ведь его заслуги больше, чем у Чжан Жуна, его шаньчжоуские войска сражались храбрее ляншаньской флотилии и гибли гораздо более страшной смертью, но их имён даже запомнить было некогда.
Это факт.
После «Стыда Цзинкана», когда вся Поднебесная развалилась, даже Хань Шичжун и Чжан Цзюнь бежали искать «нового государя». И только Ли Яньсянь, которого начальство раз за разом притесняло, оставляло не у дел и бросало, выжил в безнадёжной ситуации и, собрав горстку разбитых солдат, вырвал Шаньчжоу, этот ключевой пункт Поднебесной, из рук чжурчжэней.
А Шаньчжоу — это место, где сходятся Шэньси и Хэнань, где с севера и юга подступает река, — само по себе было ключевым пунктом Поднебесной. Не говоря уже о том, что основные полевые силы сунской армии фактически делились на императорскую гвардию и гуаньсийские войска, а чжурчжэни, в свою очередь, — на Восточную и Западную армии. Это делало Шаньчжоу, расположенное на стыке четырёх крупных группировок, чрезвычайно важным.
На самом деле, если бы Ли Яньсянь тогда не отбил Шаньчжоу и не заставил Ваньянь Иньшукэ досрочно прекратить его бесчинства в западной части столичного округа, неизвестно, смогли бы Чжао Цзю и его маленькое правительство удержаться в Наньяне. Можно без преувеличения сказать: даже если бы Ли Яньсянь с этого момента ничего не делал, а просто продолжал бы удерживать Шаньчжоу, он в любом случае оказался бы в числе первых заслуженных сановников Поднебесной.
Поэтому в какой-то степени этот цзедуши военного округа Синнинцзюнь имел полное право сохранять такое высокомерие перед всеми остальными сунскими войсками.
Повздыхав над повышениями и наградами подчинённых Чжан Жуна, Ли Яньсянь, кое-как взяв себя в руки, снова принялся изучать записи о политических делах. Он с недоумением покачал головой, разглядывая несколько занимавших большую часть страницы статей, а перевернув на последние два листа, и вовсе опешил.
Оказалось, что начиная с этого места в «вестнике» сплошь шли материалы, не имеющие отношения к текущей политике. Например, на предпоследнем листе была какая-то статья великого конфуцианца Ху Аньго о «ци»; статья некоего редактора Ху о правилах нового «вестника»; какое-то новогоднее поздравление от имени господина Люя, переданное от государя; и статья канцлера Чэня о том, почему Токийская столица неприступна…
А последний лист и вовсе был абсурдным. На нём половину занимали какие-то никудышные стихи и оды… это бы ещё ладно, а вторую половину — какая-то история, похожая на народное сказание, но без подписи. Там рассказывалось о божестве реки Хуайхэ, Чжан Юнчжэне, который в предыдущих перерождениях был персонажем древнейших, хаотических времён, из истинных племён Янь-ди и Хуан-ди. Повествовалось о том, как он встретил бессмертного, получил от него магическое учение, и как потом, сражаясь, мог запросто являть свой лик высотой в двадцать чжанов, как он истребил бесчисленное множество демонов и чудовищ, и, собрав оружие поверженных, выковал себе четырнадцатичжановый меч. В конце концов, в день, когда меч был готов, он вместе с Хуан-ди сражался с Чию из племени Цзюли в битве при Чжолу, убил пятерых из восьмидесяти одного брата Чию, за что и был пожалован властью над Хуайхэ.
Такую нелепую историю, да ещё помещённую в правительственном вестнике, Ли Яньсянь, человек сведущий и в гражданском, и в военном деле, конечно, презрительно отверг. Но всё же не удержался и перечитал её два-три раза, а потом, прикинув по стене, сколько же это — четырнадцать чжанов меча. Только тогда, с чувством некоторого удовлетворения, он убрал «вестник» и передал его своим адъютантам, велев сделать несколько копий и разослать подчинённым гражданским и военным чинам.
Однако на этом всё не закончилось. Внизу под стеной всё ещё тянулся непрерывный поток войск, обозов и беженцев, вливающийся в город. Ли Яньсяню ничего не оставалось, как продолжать сидеть на стене и беседовать с простоявшим рядом всё это время защитником Пинлу Шао Юнем.
— Тайвэй, что пишут в «вестнике»? — Шао Юнь, конечно, не мог не спросить.
— Ничего особенного. В основном то, что государь в последние дни несколько раз посетил Тайсюэ, военный квартал в храме Дасянго, утешал отцов и старейшин Токийской столицы, — Ли Яньсянь, по-прежнему сидя неподвижно, с усмешкой ответил своему доверенному военачальнику. — А кроме того, снова наградили этих ляншаньских разбойников за заслуги… Это, можно сказать, идёт в паре с тем прошлым списком благодарностей знатным господам, давшим взаймы.
Шао Юнь несколько раз кивнул:
— Государь трудится… Но я всё равно считаю, что эта история с займом дикая. Мне несколько раз пришлось переспрашивать адъютантов, чтобы поверить.
Ли Яньсянь покачал головой и, пользуясь случаем, спросил в ответ:
— Ты считаешь диким то, что государь занимает деньги у людей, или то, что эти знатные господа вообще согласились дать государю взаймы на военные расходы?
— И то, и другое, — искренне ответил Шао Юнь.
— А я думаю, что ни то, ни другое не дико, — откровенно улыбнулся Ли Яньсянь. — Государь хоть и молод, и в поступках его иногда чувствуется легкомыслие, но воля его к борьбе с чжурчжэнями тверда и непоколебима. В обычной жизни он тоже проявляет готовность терпеть лишения, как Гоу Цзянь. Чтобы собрать военные средства, во дворце почти полностью прекратили поступления… Я несколько раз бывал во дворце и видел всё своими глазами, знаю, что это не притворство. А теперь, когда Токио понемногу оживает и богатые семьи возвращаются с деньгами, почему он должен стесняться просить у них взаймы?
— Государь — хороший государь, — услышав это, Шао Юнь, опираясь на меч, вздохнул с чувством. — Я часто думаю, что государь и тайвэй, наверное, похожи…
— Что за слова? — Ли Яньсянь впервые удивился. — Не говоря уже о том, что нельзя так сравнивать государя с подданным, даже если отбросить эти формальности, государь и я — у нас и возраст разный, и жизненный опыт, и привычки…
— Я не то имел в виду, — тут же серьёзно объяснил Шао Юнь. — Я просто подумал, что и тайвэй, и государь оба в деле борьбы с чжурчжэнями никогда не колебались, и к подчинённым относятся превосходно. После того как мы побратались в Хэине, государь разрешил нам, командующим, писать личные доклады прямо во дворец. Мы с братом посоветовались и решили, что, хоть мы и не мастера писать, надо каждый месяц посылать государю пожелания здоровья. И государь каждый раз отвечал очень подробно, расспрашивал, не нужны ли в войсках деньги, не хватает ли оружия? Есть ли где пристроить семьи солдат? Как мои домашние? Не переженились ли дети? Есть ли какие заботы, общественные или личные? Всё это — точь-в-точь как тайвэй обычно.
Ли Яньсянь слегка кивнул, но снова улыбнулся:
— Раз ты знаешь, что государь хороший, почему же ты считаешь, что просить взаймы — это дико?
— Потому что я всегда представлял государя очень похожим на тайвэя. А я знаю: если бы это был тайвэй, он бы скорее умер с голоду, чем пошёл занимать деньги у этих больших чиновников и знатных господ. Потому что тайвэй — человек гордый и надменный, чем больше чиновник, тем больше он ему нос воротит…
— …
Ли Яньсянь замолчал. Шао Юнь, решив, что сказал что-то не то, тоже притих, не смея больше говорить. На башне воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким южным ветерком и непрекращающимся шумом внизу.
Помолчав с минуту, этот цзедуши наконец снова усмехнулся:
— Может, твой глаз, командующий Шао, и вправду острее. Мы с государем действительно чем-то похожи. Только для меня эти знатные господа — важные персоны, а для государя они — всего лишь бездельники. Поэтому государю всё равно, и он запросто у них занимает.
Шао Юнь не совсем понял, но кивнул.
А Ли Яньсянь продолжал с чувством:
— Что касается того, почему эти знатные господа согласились послужить государству, — это тоже заслуга государя. Государь есть государь, за ним все следят. Государь хочет бороться с чжурчжэнями, и те, кто внизу, даже если и не хотят, постепенно тоже начнут бороться. Государь придаёт значение военным делам, и те, кто внизу, презирали офицеров и солдат, постепенно тоже начнут их уважать. То, что они раскошелились на этот раз, — тоже в порядке вещей.
Шао Юнь ещё больше закивал:
— Этот принцип я понимаю… Это как жениться. Жена приходит в дом с одним характером, но постепенно, в конце концов, её характер определяется тем, какой у неё свёкор и какой муж. Тогда и устанавливается окончательно.
Ли Яньсянь на мгновение опешил, но, поразмыслив, несколько раз кивнул — сравнение Шао Юня было не лишено смысла.
Люди меняются. То ли под влиянием среды, то ли лицемерно подлаживаясь, они невольно меняются. К тому же они говорили о государе, о Сыне Неба… Если чуский князь любит тонкие талии, во дворце много умирающих от голода. Если государь хочет бороться с чжурчжэнями, то весь двор, естественно, наполнится «праведниками»!
Итак, они ещё немного поговорили, посетовали, отложили разговор о «вестнике», но в конце концов вернулись к военным делам.
— Тайвэй, я раньше хотел спросить: если люди с Ляншани действительно обоснуются на Хуанхэ, и их заслуги в битве при Сяоусао не поддельны, то значит, на реке теперь будет спокойно? — спросил сначала Шао Юнь. — И у нас, в Шаньчжоу, станет потише?
Ли Яньсянь, придя в себя, несколько раз покачал головой:
— Всего три десятка колёсных судов, сотня малых лодок — много ли реки они смогут контролировать? Разве что тот участок напротив Токийской столицы. А добраться до нас, миновав Саньмэнься, трудно. К тому же не забывай: Пуцзиньский наплавной мост в области Хэчжун всегда в руках чжурчжэней. Даже если бы они захотели помочь, это бесполезно.
Шао Юнь слегка разочарованно вздохнул.
— И не только это, — глядя на виднеющийся вдали хвост колонны, Ли Яньсянь снова тяжело вздохнул. — Ты подумал: если участок Хуанхэ перед Токийской столицей окажется под контролем Чжан Жуна и чжурчжэни потеряют этот путь для наступления, они, наоборот, могут начать наступление с обоих флангов. Тогда на нас, чего доброго, обрушатся основные силы чжурчжэней. А если уж нападут, то если это будет кто другой — ладно, но Ваньянь Лоуши не так-то прост.
Шао Юнь слегка опешил и, снова взглянув на колонну внизу, тихо спросил:
— Поэтому тайвэй, невзирая на Новый год, не жалея многие города на севере, отдал срочный приказ всем как можно быстрее отступать?
— Верно. Я всегда считал, что чжурчжэни всё равно пойдут на юг, и Ваньянь Лоуши обязательно придёт. — Ли Яньсянь наконец поднялся с места и, заложив руки за спину, повернулся лицом к северу, спиной к ветру. — Сегодня Новый год, дадим передышку, но только на сегодня. Завтра я сам поведу стариков, женщин, детей и часть войск прямо на южный берег. Здесь я оставлю тебе пять тысяч человек и достаточно продовольствия. Если чжурчжэни нападут, ты будешь в Пинлу, я — в областном центре Шаньчжоу. Постараемся удержаться, стоя по обоим берегам реки, это будет лучше всего. Но если силы чжурчжэней будут велики, ты не должен колебаться: если сможешь удержаться — держись, если нет — переправляйся на южный берег или уходи в горы Чжунтяошань — любой путь годится!
Шао Юнь помолчал с минуту, затем, посерьёзнев, поклонился на стене.
Так и было. Поскольку в тот день был праздник, Ли Яньсянь, будучи единственным цзедуши в императорской гвардии, не имевшим ограничений по штату и свободно распоряжавшимся силами до тридцати тысяч человек, распорядился выдать награды и продовольствие, чтобы утешить множество отступающих военных и гражданских внутри и снаружи города. В окрестностях Пинлу в кои-то веки царило веселье и оживление — в этой смуте удалось встретить относительно спокойный Новый год.
Однако в четвёртую стражу той же ночи, в канун Нового года, Ли Яньсянь, только что встретивший праздник в областном правлении, внезапно получил срочное донесение от разведчиков: главные силы чжурчжэней, несколько десятков тысяч, разделившись на несколько отрядов, вчера вечером и ночью внезапно крупными силами двинулись на юг. Мало того, что Ваньянь Саба с пятью тысячами вспомогательного отряда захватил важный опорный пункт Цзицзинь в восточной части северного, хэбэйского берега Шаньчжоу, — знамя самого Ваньянь Лоуши внезапно появилось в самом западном пункте хэнаньской части Шаньчжоу, у заставы Тунгуань.
То, что Ваньянь Лоуши взял Тунгуань, не было военным чудом. Он брал её и раньше, не раз. К тому же Тунгуань за несколько сунско-чжурчжэньских столкновений была не раз разрушена и повреждена и уже не была тем неприступным, несокрушимым оплотом, каким считалась раньше, а представляла собой лишь укреплённый опорный пункт с оборонительными функциями. Ли Яньсянь мог даже представить конкретный маршрут наступления Ваньянь Лоуши: не иначе как переправиться через Пуцзинь, а затем стремительным маршем ударить на юг.
Но то, что этот фактический главнокомандующий Западной армией Цзинь так тщательно всё спланировал, специально дождался новогодней ночи и лично повёл конницу в этот внезапный рейд, — явно было неспроста, и это будет нелегко.
Но что поделаешь — если чжурчжэни хотят идти, то у сунской армии, не имеющей стратегической инициативы, выбора нет. К тому же Ли Яньсянь давно догадывался, что этот человек придёт. Если уж сетовать, то можно лишь сказать, что, как бы там ни было, большая война началась снова. И то, что чжурчжэни предприняли этот внезапный удар за день до наступления четвёртого года Цзяньянь, сохранило их военную традицию ежегодных походов на юг.
Как только весть разнеслась, в первый месяц четвёртого года Цзяньянь вся Хэнань и Гуаньси пришли в движение, охваченные тревогой.
http://tl.rulate.ru/book/170669/26701476
Готово:
